Не та война 3 - Роман Тард

— А лошадь?

— Лошадь у нас одна. Звать Сивка — кобыла, восьми лет, тяжёлая. Я её взял у соседа в Жиздре по случаю, года через два после Михаила — она ещё молодая была, четыре. Зимой ходит хорошо, летом в работе тяжелее ей делается, спина у неё мягкая, шинель в дугу не любит, а только хомут. Аграфена с ней справляется, но осенью под плуг — одной нельзя. У нас распашка дворов в двадцать пять, на наш край деревни. Сосед Никодим Спиридонович — тот сам приедет, без бочки, по родне. Прочим — бочка.

— Понятно.

— А ещё, барин, — он повёл бородой и стал чуть тише, — у нас в деревне восемь дворов мужиков ушло. Я девятым. Из восьми двое — мои годки, мне за пятьдесят на войну идти не положено было, я по запасу. Один из тех двух — Михаил Петрович Костыгов, мой кум, крестный Михаилу моему. Он в нашей же бессарабской пехоте, только в другом полку. Я не знаю, в каком — где-то в Польше. Аграфена иногда у его жены Ефросиньи Семёновны спрашивает, нет ли вестей. Бывает — есть. Бывает — нет.

— Есть надежда, что вы свидитесь?

— Бог даст, — выговорил Фёдор ровно. — Я об этом не загадываю.

Тишина была короткая. За перегородкой Йозеф негромко прокашлялся во сне — старческий привычный звук этого часа.

— Прасковья?

— Прасковья поёт. — Он улыбнулся в бороду; первый раз за вечер. — На Покров она пела в церкви — у нас часовенка, не церковь, но на Покров отец Иона приезжает. Прасковья встала на клиросе. Голос тонкий, но ровный. Аграфена писала: отец Иона после службы сказал ей — «Аграфена, привози дочь в Калугу, у меня там брат регентует, может, возьмёт». Аграфена ему: «Спросим отца, когда вернётся».

— Когда вернётся, — повторил я.

— Да. Я пока не отвечал. Я думаю.

Он отпил ещё.

— Михаил, барин, — продолжил он, и тон стал спокойнее, без улыбки. — Михаил хочет в город. Аграфена пишет: он спрашивает у неё, какой большой город ближе всего. Калуга, говорит она. Он спрашивает, можно ли учиться у нас в Калуге дальше. Аграфена не знает.

— Может, — отозвался я. — Если хорошо учится. Земство по способному мальчику стипендию даёт.

— Стипендию, — повторил Фёдор медленно. — Это вы, барин, знаете лучше меня. Я не знал.

Я опустил подбородок.

* * *

Он отпил последнюю треть кружки молча. Я смотрел в свою — на тёмно-малиновое, с тонким масленым кружком сверху от облизнутой ложки. Печь шла ровно.

Я думал — про писаное.

Я писал кандидатскую о брат-кнехтах, конверзах и наёмных служилых, приходивших в орденские замки из ганзейских земель и северных немецких низин. У меня в работе была таблица: имя, деревня, год прибытия, год выбытия, форма оплаты, отпуск. В одной описи, возле Хайна из деревни под Итцехо, писец сделал помету: uxor, duo pueri. Жена, два мальчика. Я тогда вынес это в сноску: «семейные пометки встречаются редко; обычно — без указания семьи». Из общего реестра у меня выходили графики и проценты невозвращенцев по годам. Я сводил отпуска по комтуриям, сравнивал благополучные годы с голодными. Я был доволен этим разделом; научный руководитель — тоже.

Передо мной сидел Фёдор. Аграфена. Михаил, четырнадцать, у учителя. Прасковья, одиннадцать, поёт на Покров. Сивка-кобыла, осенняя пахота, бочка самогона в погребе под свадьбу племянника. Прочим — бочка.

И я понял, что тогда не понял Хайна. Не потому, что не хватило источника. Потому что не хватило Фёдора.

Медиевистика, которая работала у меня в Москве как способ видеть, — здесь работала как зеркало. В нём я видел Фёдора. И через Фёдора — себя; и того, кто стоял у Хайна за пометой uxor, duo pueri — за теми тремя словами, в которые писец, написавший их, тоже, наверное, не верил, что когда-нибудь кто-то посмотрит на них как на жизнь, а не как на сноску.

Я никому ничего не сказал. Я только опустил подбородок.

* * *

Фёдор отпил, поставил кружку и встал — медленно, не задевая ящика.

— Я, барин, — выговорил он, — больше сегодня не буду. Утомился. Завтра, если изволите, расскажу ещё немного. Про церковь нашу, про реку, про деда Захара, что у нас на околице с самоварами. Это не главное. Главное вы знаете. Главное — что у меня там кто.

— Хорошо, Фёдор Тихонович.

— Если изволите — допишу. Не сегодня.

— Не сегодня.

Он повёл бородой. Подошёл к печи, проверил заслонку — оставил на пол-пальца открытой, как любил на ночь. Снял с крюка короткую рогожу, накрыл ведро у двери. У перегородки остановился.

— Барин. — Не оборачиваясь. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Фёдор Тихонович.

Он зашёл за перегородку. Я сидел ещё. Свеча догорала на левой трети. Печь шла ровно.

В голове у меня стояло — uxor, duo pueri. Имя я не вспомнил; сноску забыл; деревню возле Итцехо удержал в памяти неточно. У меня осталось — uxor, duo pueri. Жена, два мальчика. У Фёдора — Аграфена, Михаил, Прасковья. У Хайна было duo pueri; у Фёдора — мальчик и девочка. Прасковья пела бы Хайну тоже. На каком языке — это уже неважно.

Я задул свечу.

* * *

Я просыпался к шести, в темноте. Печь почти выстыла; в углу за лавкой Фёдоровой было тихо. Он, верно, уже ушёл в обоз: на сегодня были назначены дрова для четвёртой роты, и он не любил терять утренний час.

Я полежал. У меня под рёбрами стояло что-то неподвижное, тёплое — не печаль, не покой; их соединение, у которого ещё не было названия. Я не торопил.

Думал я о двух вещах сразу, чему сам удивился. О Фёдоре и его вчерашних словах; и о том, что не написал в кандидатской, и что теперь, наверное, надо было бы дописать, если только эта дописка имела бы для кого-нибудь смысл. На второй мысли я остановился: дописка не имела смысла. У Хайна не было читателя; у Фёдора не было читателя моего труда; даже у меня самого, как обнаружилось, читателем своей кандидатской я не был — пока не оказался у этой печи. Дописывать было не для кого. Знать — было для меня.

В семь пришёл