Не та война 3 - Роман Тард

Снова открыл, начал с восьмого. Дальше пошло без больших остановок.

' 8. О связи в условиях обрыва провода.

Линия в горах рвётся первым попавшимся: веткой, лавиной, шапкой пехотинца, неловко падающего у провода. Восстановление — час, полтора. Запасной провод на ротный участок обязателен. Сигнальный посыльный — каждые два часа в часы тишины, каждый час в часы активности. Ракеты — см. 10′.

' 9. О действиях против обморожения.

Обморожение пальцев на хлопковых перчатках наступает за тридцать–сорок минут при пятнадцати градусах мороза. На шерстяных — за час, час с четвертью. Если контакт с холодом не отложить (откапывание, перевязка, починка линии), греть руки после каждых пяти–семи минут о голую кожу под шинелью, не у печи: разница температур слишком велика, кожа травмируется. Сальная мазь — на лицо (нос, скулы, мочки ушей) при выходе на дольше получаса. Растирать снегом — не делать; это народный совет, обмороженную кожу травмирует. Тёплое питьё — после, не до'.

Перечитал и понял, что забыл сказать про пальцы правой кисти. Дописал отдельной строкой:

«Особо: оттаявшие пальцы возвращают чувствительность неравномерно. Большой и указательный — за день–два. Третий, четвёртый — за две–три недели, иногда дольше. Мизинец чаще остаётся в норме».

Поставил точку. Это было про себя — но и про всякого, кто откапывал шесть февраля.

' 10. О сигнальных ракетах в метель.

Видимость ракеты в метель — восемьдесят–сто шагов вместо обычных четырёхсот–пятисот. Цвет (белый, красный, зелёный) с шестидесяти шагов неразличим. Пускать только по крайней надобности; в метель не сигнализировать «всё нормально» — посчитают тревогой и пойдут к вам через метель, потеряются и придут поздно'.

' 11. О действиях в нейтральной полосе зимой.

Не оставлять убитого до утра — лавина или метель его заберёт, и не дойдут до похорон ни ваши, ни их. По возможности забрать или прикрыть брезентом со своей стороны нейтралки. Чужого мёртвого, найденного на нашей стороне, передавать через парламентёра с белым флагом и бумагой в две строки (кто, где, когда; имя — если есть). Чужого живого пленного — не оставлять одного; в горах одна ночь без крыши — смерть к утру'.

Здесь я остановился. Девятнадцатилетний у скалы под молодой ёлкой стоял у меня в памяти не как картинка, а как формула: «без документов; мундир образца восьмого года; около девятнадцати лет». Этот пункт я писал в его адрес и в собственный — пометка для того, кто будет завтра, не сегодня.

' 12. О допросе пленных в горах.

Пленный из горной части (стрелковая, егерская) устаёт раньше пехотинца из долины и говорит больше. Греть прежде, чем спрашивать. Холодный пленный говорит не из памяти, а из страха перед холодом; ему нельзя верить даже там, где он случайно говорит правду. Сначала тепло, чай, потом вопросы. Допрос с холодным пленным — потерянное время'.

Я подумал о Хёрресе, в зальцбургской ольстерской рубахе под шинелью, в новой землянке штаба, у печи, с горячей кружкой между ладоней; и о том, что Хёррес заговорил не с первого, а со второго чая. Кружка тогда сделала больше, чем сделал бы я с расспросом. Это был пункт, который я записал не себе — себе он уже не нужен; будущему ротному какого-нибудь полка, который попадёт в Карпаты следующей зимой, — может быть.

' 13. О ротации смен.

Четыре часа — на верхнем посту. Шесть часов — в землянке на позициях. Двенадцать часов — в тылу (село, обогрев, сушка). Циклически. Норма для зимы при пятнадцати — двадцати градусах мороза. Превышение четырёх часов на посту даёт обморожение к третьему дню. Менее двенадцати часов в тылу — экипировка не сохнет, и через четыре цикла пехотинец выходит на пост в мокром, что хуже короткой смены'.

' 14. Об эвакуации тяжёлых.

По горной тропе тяжёлого — не на санях (опрокинутся на узком), не на носилках (двое спереди и сзади не помещаются), не на лошади (лошадь не пройдёт там, где пройдёт человек на брезенте). Брезент между двух жердей, с двумя несущими впереди и двумя сзади. На узких местах — один спереди, один сзади, по очереди. Не двое спина-к-спине. Если до санитарной больше четырёх часов — горячее питьё в дороге каждые сорок минут. Если меньше — не открывать брезент'.

Поставил точку. Перечитал четырнадцатый — поправил в нём «лошадь не пройдёт» на «коня не проведёшь». Карпов в декабре сам так говорил мне про обоз; голубчик его был в этой фразе, а не в той, более книжной. Поправка вышла в строку, без помарки.

Отложил перо. Посмотрел на лист.

Четырнадцать пунктов занимали страницу и половину следующей. Заголовок над ними держал их, как держит ремень шапки — не туго, но ровно. Я не знал, кому это пригодится. Возможно — никому; возможно — мне самому, через год, через четыре, в другом полку или в другом месте, у которого я ещё не знал имени. Возможно — какому-нибудь Иванькову моих будущих ротных или какому-нибудь Дорохову, который найдёт тетрадь в моём планшете, прочитает и не отзовётся, но запомнит. Этого я не решал. Решало время, которое было длиннее моего.

В орденских записях такие тетради лежали у писцов сбоку, не в библиотеке. Их клали при необходимости в дорожный мешок, а после возвращения переписывали набело. Я набело переписывать не собирался; у моей тетради не было «начисто», у неё было только «как сегодня».

Это была вторая медиевистская мысль за день. Я не записал её. У неё не было номера.

Закрыл тетрадь, положил поверх первой, чуть сдвинул на полпальца к лампе. К вечеру записан восьмой ещё раз — я знал, что вернусь.

На другой день, восемнадцатого, Самойлов прислал лошадь с пакетом по дровам — Кац вышел из штабной в семь, я остался один до полудня. Возвращаться к тетради я не возвращался. Перебирал имена в первой — те восемь, что лежали в начале, и Хёрреса, отдельно, как чужого, добавленного карандашом, не пером. У меня появилась привычка проверять имена один раз в три дня, без дописывания. Имена — для проверки; пункты — для написания. Два регистра не путались сегодня.

Восьмой пункт я к полудню решил оставить как был. Дописывать больше нечего: либо линия есть, и тогда посыльный не нужен; либо линии нет, и тогда посыльный — главное; третьего варианта в горах я не видел.

К вечеру вернулся Фёдор. Он зашёл со свежим чаем, поставил кружку на стол у моего локтя — не за