Не та война 3 - Роман Тард

мягкий левый, пауза. Не сразу — у двери он отряхнул шинель, как утром, поставил у входа узкие сапоги, снял шинель, прошёл за перегородку. Через несколько минут вернулся с двумя кружками — у меня левый локоть он уже не спрашивал, ставил по своей привычке.

— Барин. — Кружка ровно встала. — Чай свежий. На малине сегодня. Бруснику кончили.

— Хорошо, Фёдор Тихонович.

Он сел на ящик у печи — тот самый, на котором сидел вчера. Печь шла ровно. Свеча на моём столе была одна, левая; я зажёг её до его прихода. Тетради лежали поверх друг друга, тёмно-зелёная — сверху. Фёдор глянул на них один раз и больше не глядел. Так и было заведено: глаз у него на моих бумагах садился туда, где их не было.

Он отпил. Поставил кружку обратно на бок печи, чтобы остыла не сразу.

— Ну, — сказал он. — Я начну, барин. Ежели изволите.

— Извольте.

Он провёл бородой сверху вниз.

— У меня жена Аграфена. — Он начал ровно, без раскачки, как с табеля. — Сорок семь ей в декабре было. Перед самым Николой родилась, у нас её и крестили в Николу. Аграфена Спиридоновна. Сын Михаил, четырнадцать. Дочь Прасковья, одиннадцать. Михаил в школу пошёл, у нас один учитель на всю деревню — Степан Тихонович, тёзка мне, а не родня. Прасковья учится плохо. Поёт хорошо.

Он остановился на полслова, как будто примерял следующее, и не сразу его нашёл.

— Аграфена смеётся редко, — добавил он, как будто отдельной мыслью, не подходящей к табелю. — А если смеётся, рот ладонью закрывает сразу же. Стесняется зубов. У неё с молодости передний справа выщербился — лошадь её на пятнадцатом году хвостом ударила. Зуб мелочью держится. Она его про себя помнит, чужому не покажет. Я и говорю — смеётся редко.

Он отпил, поставил кружку обратно, продолжил тем же ровным голосом.

— Огород у нас. Картошка, капуста, лук. Свёкла бывает, но не всегда хорошо родится; земля у нас — суглинок, картошке любо, свёкле тяжело. Без меня Аграфена с осенней пахотой не справится. У нас под осень распахивается то, что под яровое. Лошадь у нас старая, одной её не сладит. Соседи помогут — если бочку выставить.

— Какую бочку? — спросил я.

— Самогон, — сказал он спокойно. — Из ржи, на хмеле. У меня в погребе на лето припас был — на летошнюю свадьбу копил, у племянника. Свадьбу перенесли; бочка осталась. Аграфена знает где. Соседи знают, что у нас есть. Если выставит — обиходиться придут. У нас в деревне без бочки большие работы не делаются.

— Понимаю.

Он повёл бородой. Понравилось ему «понимаю»; на правом виске у него что-то мелко расправилось.

— С Михаилом я задержался, барин. — Он сказал это ровнее, чем до этого, и я понял, что эта часть у него была заранее обдуманная. — Я Михаила к школе готовил. Десять лет ждал, чтоб он пошёл. У нас в деревне раньше школы не было — учитель приехал четырнадцатого году летом, с земства. Я к нему ходил весной — спросить, возьмёт ли. Он сказал: «Возьму, если читать научен». Я Михаила читать научил. Зимой по складам, по Псалтыри, по нашей. С Прасковьей мы тоже сидели — она не читала, она пела, что я ей читал. У них так у двоих и пошло: один учится, другая поёт. Слова одни.

Он остановился, отпил.

— А пошёл он — я ушёл. — Голос стал чуть глуше. — В августе он начал, в октябре я ушёл. Он теперь без меня. — Помолчал. — Бог даст, через год я вернусь.

— Бог даст, — сказал я.

Я не двинулся, рук не сложил, не повёл головой. Эти два слова прошли через меня, и я держал их в горле минуты две, чтобы не подал виду. Потому что я знал, чего стоит «через год». Я знал — но это было правильно знать, не правильно говорить. Я знал, что через год ничего ещё не кончится. Но в эту минуту, у печи, в карпатской зиме пятнадцатого, говорить я мог только одно слово — и я его сказал.

Это был, кажется, мой первый настоящий «может быть» в ответ на чужое будущее. До этого я отвечал — поправляя про себя; сейчас я ответил — не поправляя.

Фёдор за это время отпил, потом встал, подошёл к печи, наклонился, открыл заслонку и подложил две тонкие лучины из плетёного короба у стены. Печь ответила коротким лёгким гулом, как всегда отвечала на сухое. Он закрыл заслонку наполовину — ровно, как утром любил оставлять; вернулся к ящику, сел.

Я думал между его движениями: мне дано было увидеть, как у меня в чужом доме открываются заслонки и закрываются ровно. Этому я не сам научился; этому меня выучил он, не учивший. Слово «выучил» было неподходящее, потому что Фёдор никого ничему не учил намеренно; но всё, что я знал о буржуйке, о её правильном остывании, о том, какие лучины кладут к ночи, а какие к утру, — я знал через Фёдора, без прямой передачи.

Фёдор повёл бородой сверху вниз.

— У Михаила голос ломается с зимы, — проговорил он. — Аграфена в письме обмолвилась. Я писать ей часто не пишу: она сама не очень читает, ей соседка Анна Васильевна читает вслух. Поэтому пишу короче, чтоб Анна Васильевна не уставала. Раз в три недели одно письмо. Аграфена иногда отвечает — у неё медленнее.

— А Анна Васильевна — кто она?

— Соседка с правой стороны. Вдова. Муж у неё помер за пять лет до войны, от чахотки. Грамотная, ходила к нам в школу — раньше, не нынешнюю, у нас года три была школа при отце Ионе, при старом, потом она закрылась. Анна Васильевна детей у нас в деревне грамоте учила бесплатно, пока новый учитель не приехал. Аграфене она по-соседски, как родне. — Фёдор отпил, провёл бородой сверху вниз. — У Аграфены родни в деревне немного. Мать померла, брат старший в Туле на железной дороге. Анна Васильевна ей за родню стоит.

— А с левой стороны?

— С левой — Спиридоновы. Это родня. Двоюродный брат Аграфены, Никодим Спиридонович, и его жена Дарья. Они мне на свадьбу пятнадцать лет назад двух уток подарили — живых. Уток у нас тогда не было, мы их разводили. Этих