Не та война 3 - Роман Тард

не «дневник» — оба слова имели смысл, не подходящий к назначению тетради. Полевые — это бой; дневник — это я. Здесь должно было лечь не то, что я чувствовал, а то, что можно повторить. Я писал «Тактические наблюдения», понимая, что слово «тактика» в горах в феврале — слишком крупное; половина того, что я собирался занести, не была тактикой ни в одной военной школе. Но другого слова, пригодного к карману моей шинели, у меня не нашлось.

Когда-то я писал диссертацию о другом и в другом веке. Там тоже были полевые заметки — на полях орденских хроник, рукой третьего, четвёртого, седьмого писца. Имена их пропали; заметки остались.

Это была единственная медиевистская мысль, которую я в эту минуту позволил пройти. Она ушла, не успев осесть в тетрадь.

Я провёл линию под заголовком, отступил две строки и написал:

' 1. О видимости при метели.

Видимость в метель садится до тридцати–сорока шагов. Цвет неразличим; различимо движение. Контур человека пропадает раньше контура куста (куст качается, человек — нет, или наоборот, и в этом отличие). Лучшее время метели — для смены постов и выноса тяжёлых: противник в это время наблюдает меньше и хуже. Худшее — для вывода легкораненых, которые потеряют направление и пойдут не туда, куда их послали'.

Под пунктом я оставил пустую строку, как оставляют для будущей пометки. Это была привычка от диссертации: всякое полевое наблюдение требует места для второго наблюдения, которое его поправит.

' 2. О пристрелке пулемёта через гребень.

Гребень закрывает прямой обзор. По карте через карту пристрелять нельзя: данные карты на полверсты не сходятся с местом. Первая очередь — пробросом через гребень, по ориентиру (камень, дерево, нос скалы), с наблюдением столкновений. Прицел уточняется к третьей очереди. Если у противника за гребнем — обратная горка, первая очередь зачастую уходит ниже, чем нужно: пулемёт «садится» в свою отдачу на снегу'.

Дописал, перечитал, поправил «нос скалы» на «вершину скалы»: «нос» Дорохов употребляет про австрийский сектор, и я не хотел путать. Привычка к чужому языку у меня появилась раньше, чем привычка к своему.

' 3. О маскировке движения в снегу.

Тёмное на снегу видно за версту. Шинель серая не маскирует — слишком тёмная для свежего снега, слишком светлая для тени. Полушубок ещё хуже. Белая накидка-балахон из простыни или мешковины — необходима для дозоров на нейтралке. Для боя не годится: стесняет руки в плече, особенно при работе с винтовкой стоя'.

Здесь я остановился впервые подольше. У нас не было ни одной такой накидки. Был один белый полог в санитарной, на котором лежал Карпов — но это была другая ткань и другое назначение. Я записал, что нужно; кто и когда пошьёт — не моё дело сегодняшнего пункта. Тетрадь не для приказов. Тетрадь — для того, чтобы тот, кто будет писать приказ, имел, на что опереться.

Я не знал, кто будет писать приказ. Это и было важно.

' 4. О ритмике патрулей.

Австрийцы у нас (наблюдения 12–17.02) меняют смены кратно четырём часам днём и кратно шести ночью. Точное время сноса определяется не по часам, а по дыму печи: за двадцать минут до смены дым у их поста становится плотнее (подкидывают на смену), за пять минут — реже (заслонка). Дополнительный признак — движение силуэта у бойницы: сменщик подходит со стороны хода сообщения, прежний поворачивается всем корпусом, потом уходит вниз'.

Это пункт я писал дольше четырёх предыдущих вместе. Половина наблюдений была не моя — Дороховские, переведённые с его языка на бумагу. У Дорохова это лежало в голове как у меня — старая хроника: без слов, по фигуре и тени. Бумаге требовалось больше; я разворачивал ему в шесть строк то, что он умещал в три слова себе под нос.

Положил перо, прижал левой ладонью кисть правой через сукно рукава. Кость в основании большого пальца побаливала ровно, без вспышек. Ноет — значит, заживает. Так говорил Ляшко в палатке шесть дней назад, прежде чем перевязать в три слоя, и я повторил это себе сейчас, как повторяют, когда чужому голосу веры больше, чем своему.

За дверью прошли двое — Громов и кто-то ещё, по тяжести второго шага из третьего взвода; не зашли, пошли мимо. Печь поднимала ровный плотный жар; угли под брезентовой стенкой дышали красным. Я взял перо.

' 5. Об отличии лавины по звуку.

Не грохот. Низкий короткий гул. Длится около шести секунд, считал я сам в момент: один — два — три — четыре — пять — шесть. Идёт сверху, не разбираясь, кто внизу. Если расслышал — крыться у скалы с подветренной стороны, на боку, лицом к земле, головой по склону. Не бежать вниз. Не бежать вверх. Иваньков 6.02 на той тропе сказал мне после: «Это не снег. Это вес». Это верно. Лавина — не падающий снег, а сорвавшийся склон'.

Пункт пятый я писал, не отрываясь, в один заход. Когда закончил, обнаружил, что левая ладонь вспотела, хотя в землянке было прохладно от двери. Вытер ладонь о полу шинели. Перечитал. Оставил.

Шесть секунд. Я ещё считал. И ещё долго буду считать.

' 6. О выборе места для землянки на склоне.

Не ниже верхнего уровня снегосбора. Зимой смотреть, куда даёт ветер (по карнизам и заметам у деревьев); в марте — куда побежит вода (по уклону и старым промоинам). Вход — не на наветренную сторону. Печь — у подветренной стены. Брезент крыши — не плоский, под углом не менее тридцати градусов к горизонтали: на плоский собирается снег и продавливает кровельную жердь к третьему дню'.

' 7. О хранении продовольствия в горах.

Муку и сахар — в землянке, у печи, но не вплотную к железу; мороз не убивает их, влага из тающего снега — портит. Сухарь не страдает ни тем, ни другим. Чай — в закрытой жестянке, не в холщовом мешке. Мясо — в холодной нише в обратном скате (4-я рота сделала такую под штабной 12.02). Сало — под брезентом, отдельно, не у печи: топится, прогоркает. Спирт — отдельно от керосина; путать смертельно'.

Эти два пункта пошли быстро. Здесь говорило хозяйство; хозяйство в полку у меня лежало плохо до Каца — после Каца стало надёжнее на половину. Хорошо это пишет, кто сам считал. Я не считал; я писал то, что у меня осталось от чужого счёта.

Положил перо. Седьмой пункт был последним, который выходил легко.

Восьмой — про