Не та война 3 - Роман Тард

— Ваше благородие. — Он остался у двери, не входя. — От Самойлова. Просили лично.

— Несите, Семён Артемьевич.

Бугров переступил порог, снял шапку, оставил её у двери, вошёл. Положил на стол сложенную вдвое бумагу — серый лист, тонкий, не штабной плотный, а ходовой. На правом нижнем углу мелкая чёрная клякса, как у Каца, когда он переписывал в спешке.

— Подождать?

— Не надо.

Бугров опустил подбородок — раз. И вышел.

Я раскрыл лист.

Сводка была короткая. Полковая утренняя, по обычной форме: смены на гребне, расход боеприпасов за сутки, расход дров, потери — ноль за сутки (записано Кацем тёмными чернилами: «потерь нет»). Ниже, тем же почерком Каца, под обычной чертой, приписка от руки в две строки:

Дивизионная санитарная VIII АК с сего дня переводится на новую позицию, ближе к фронту. Пункт развёртывания — село Гавай (двенадцать вёрст от нас). Передаю для сведения.

Я перечитал. Потом ещё раз. Потом сложил лист той же стороной, что Бугров принёс, и положил его на тёмно-зелёную тетрадь.

Гавай — словацкое село. Я слышал название от Каца зимой, в одной из ведомостей расхода. Кажется, у них в деревне реформатская церковка с белёным забором и плоский колодец у дороги; у Каца в записи стояло, что отряд VIII АК может встать в школьном доме — большом, у школы при церкви. Я не помнил, прав ли я; может, я подменял Гавай чем-то другим, что слышал ещё ноябрём в Перемышле. Подменять было плохо. У Глеба-историка такие подмены считались за брак работы. У меня сейчас за брак работы считалось, наверное, что-то другое; что — я ещё не знал.

«Двенадцать вёрст», подумал я. У меня по тропе с Гнедым выйдет три-четыре часа в одну сторону, если погода ровная и склон не задвигает снежник на дороге. Если Ковальчук отпустит хоть с обозом туда и обратно. Если Ковальчук отпустит.

Я ещё посидел над листом. На столе тенью от моей головы лежали обе тетради и сложенная вдвое сводка с тонкой кляксой в углу. Имена в первой; пункты во второй; двенадцать вёрст — в сводке. Три регистра памяти, и сегодня они смотрели в одну сторону.

Я подумал, что Лизе про Фёдора не расскажу. Не потому, что чужое; потому что её регистр другой. У Лизы свой Фёдор был, в санитарной, без имени, под номером койки — и она его знала по-своему, как я Хайна, но честнее, чем я Хайна. Если что и говорить, то не о Фёдоре, а о другом. О чём — я ещё не знал. Может быть, о том, что у меня появилось новое слово для старой работы; что это слово — «зеркало», и я его боюсь, и оно мне нужно одновременно. Может быть, не о словах вовсе.

Я опустил подбородок. Сам себе.

И встал растопить печь, пока Фёдор не вернулся с обозом.

Глава 20

Ковальчук отпустил без длинных слов. Сначала отпустил глазами — поднял их от ведомости, посмотрел на меня поверх перекрестий деревянной рамы, опустил, расправил угол листа. Потом сказал: «Двое суток. С обозом туда и обратно. Если погода без срыва — третий день к вечеру у меня в землянке». Я ответил: «Так точно». Он, не глядя: «Серёга. Там работа у неё тоже. Не забивай ей утро». — «Не забью». Это всё. Ни о повязке, ни о том, что я последние двое суток ходил по селу с лицом, которое Кац у себя в расчётах назвал бы «приёмная неравномерность». Кирилл с осени видел меня лучше, чем я сам, и не настаивал. Это была его форма доверия — отпустить и закрыть тетрадь.

Утром двадцать первого, в седьмом часу, Фёдор вывел Гнедого. Левое переднее плечо у него ходило свободнее, чем месяц назад; та зимняя малость, что осталась после Лупкова, продолжала выходить понемногу, день за днём, без объявлений. Фёдор подтянул подпругу, тронул шее ладонью у самой холки — не похлопал, а тронул, проверяя; конь его руку узнал и не дёрнул ухом. «Доедет, барин. Сегодня и доедет, и завтра подождёт». — «Спасибо, Фёдор Тихонович». Фёдор сел сам на передок второй обозной двуколки — за обозом шли мешки с овсом для санитарной, два ящика бинтов второй стирки от Ляшке и короткая бумага от Каца к их фельдшеру с расчётом потребности до конца месяца. Дворовый снег скрипел тихо, не давил. Мы тронулись.

Тропа в Гавай шла иначе, чем дорога к первой санитарной — спускалась не сразу, а долго ползла вдоль гребня, потом обрывалась к долине узкой канвой, по которой обоз шёл один за одним. Я ехал верхом, шагом. Гнедой шёл с лёгкой охотой — не как в декабре, а как идёт лошадь, которая знает, что у неё осталось плечо. На втором часу я слез и пошёл рядом: ему было легче без меня на наклонной. Фёдор отстал к третьей повозке и сидел молча; разговаривать на тропе у нас обоих не было привычки.

К одиннадцати я увидел Гавай. Реформатская церковка стояла на пригорке слева — белёная, с чёрной деревянной башенкой, без купола; перед ней — забор, тоже белёный, низкий, на разъезд — два столба пошире. Колодец у дороги: плоский сруб, ворот, ведро на железном крюке, у крюка — обмотанная тряпка, чтоб не примерзало. Возле колодца стоял мальчик лет семи, без шапки, с медной кружкой в руке; он смотрел на меня без любопытства — как смотрят местные дети на проходящего обоза в пятый раз за неделю. Я опустил подбородок ему — он не ответил, отвёл глаза к ведру. Школьный дом — широкое каменное здание под красной черепицей, в один ярус, с двумя дымами над крышей; одна труба курилась гуще, другая едва. На правом крыле, у пристройки, — наши палатки: две большие, парусиновые, на вытоптанном снегу. Над ними флага не было, но красный крест — нашитый на левый бок передней палатки — виден за три выстрела. Возле палаток стояли две двуколки; в одной я узнал Никандрова в треухе — он жуёт ветку с осени, и в декабре жевал, и сегодня жевал. У второй — Маша; косынка серая, по самые брови, в руках железный таз. Она увидела меня, опустила подбородок раз, отвернулась с тазом — не «здравствуйте», а «вы приехали, я работаю»; так оно у них и было поставлено. Дисциплина дальняя, не моя.

Школа стояла к дороге