Не та война 3 - Роман Тард

Я когда-то думал, что в этой задержке — равнодушие хроники. Я ошибался. В этой задержке — последняя добросовестность канцелярии: не записывать без свидетеля.

Здесь, на склоне между двумя соснами, у нас был отец Михаил в полушубке. У нас был полк в строю. У нас были восемь крестов с табличками, и надписи на них — живой рукой, Каца, я узнал его шрифт. У нас был Бугров с листом в правой руке и с фамилиями, написанными по алфавиту. У нас не было двух лет задержки. У нас был один день: вчера привезли — сегодня хороним.

И значит, мы — счастливее ордена. Я думал это ровно, без иронии. У нас вышел список.

Я думал, и пока думал, перестал слышать пение. Когда вернулся слухом — отец Михаил заканчивал. Бугров сделал шаг вперёд от повозки. Развернул лист.

* * *

— Имена, — сказал он.

И сам себе, не Глебу, не отцу Михаилу, не строю, повторил тише, как будто перепроверял, нашёл ли лист в правильной складке:

— Имена.

В голове у меня встало по-латыни — само, без усилия. Haec sunt nomina, quae meminisse oportet. Вот имена, которые надлежит помнить. Я не произнёс. Я никогда не произношу латыни вслух среди русских.

Бугров читал по алфавиту. Он читал не громко и не тихо; он читал так, как читает фельдфебель полковую ведомость на утренней поверке: внятно для последнего ряда, без поднятия голоса. После каждой фамилии он делал паузу — короче, чем держит священник, длиннее, чем держит писарь. Снег падал в эту паузу, и пауза была не пустая.

— Зимин Прохор Никифорович. Рядовой обозного парка. Тверская губерния.

Снег.

— Никитин Сергей Кузьмич. Рядовой четвёртой роты. Тамбовская губерния.

— Петров Кузьма Иванович. Рядовой четвёртой роты. Пензенская губерния.

— Прокопенко Степан Гавриилович. Рядовой обозного парка. Полтавская губерния. — Бугров на этом имени не остановился ни на полсекунды дольше; он умел не давать веса там, где вес уже есть. Но я смотрел не на Бугрова. Я смотрел в первый ряд. Прокопенко-старший стоял прямо. Лицо его не двигалось.

Снег.

— Северов Андрей Ильич. Рядовой обозного парка. Костромская губерния.

— Седов Иван Тимофеевич. Рядовой четвёртой роты. Тамбовская губерния.

— Соколов Михаил Степанович. Ефрейтор второй роты, по обмену в четвёртую с декабря тысяча девятьсот четырнадцатого года. Калужская губерния.

Снег.

Бугров закрыл лист. Сложил его вдвое, не глядя, и не убрал в карман — оставил в правой руке. Потом — медленно, одним движением — снял шапку. Шапку он держал в правой руке, ладонью внутрь, у бедра. Левой рукой он провёл по бороде сверху вниз — это был его жест: не для нас, не для отца Михаила; для себя.

— Карпов, — сказал он. — Иван Иванович. Штабс-капитан. Командир третьей роты.

Он не сказал ни губернии, ни года, ни «полтора аршина под крестом». Он сказал три строки и закрыл рот. Снег падал на его непокрытую голову — на седую, нечастую сверху, седую полностью.

Я сжал левой ладонью борт повозки и не отпускал, пока Бугров не сделал шаг назад.

* * *

— Бугров.

Бугров стоял у повозки уже без листа; лист он сунул за обшлаг шинели, по привычке хранить бумагу там, где её не заметит обозный. Шапку он держал в правой руке у бедра. Он смотрел не на гроб и не на меня — он смотрел вдоль строя, на ровную серо-чёрную массу шинелей, и в нём шла своя, отдельная от ритуала арифметика. Тридцать лет в полку; из них при Иване Иваныче — год и пять месяцев. Я угадал это, как угадывают по чужому затылку, что человек сейчас считает: лоб у Бугрова был спокоен, борода ровно вниз, и в эту минуту он не плакал — потому что в полку положено, чтобы фельдфебель держал; и если фельдфебель не держит, рота смотрит на него и не знает, что делать дальше.

Бугров надел шапку — одним движением, без поправки. В этом движении его рота не увидела бы ничего, кроме служебного жеста. Рота и не увидела ничего. Я увидел.

* * *

Опускали по очереди. Сначала семерых — взвод за взводом, по двое-трое к каждой могиле; Дорохов с лопатой шёл вдоль ряда и держал спину прямой. Землю обозные нагребли вчера ночью, пока копали — кучи лежали справа, прикрытые рогожей, чтобы не смёрзлись; рогожу сняли. Земля шла со штыка лопаты ровно, в форме узкого пирамидального гребня; падала на крышку гроба с глухим, не звонким, звуком. Каждые два штыка Дорохов делал паузу, чтобы дать обозному с другой стороны поднять свою сторону; ритм был его, не общий.

Я смотрел, как сыпется земля, и помнил черенок Карпова в землянке третьей роты двадцать восьмого января. Карпов поднимал черенок одной рукой, ровно, не от усилия, а потому что хотел подняться, и ладонь у него на черенке лежала спокойно. Земля сейчас сыпалась с лопаты Дорохова с такой же ровностью. Дальше не складывалось.

Карпова опустили последним. Гроб закрыли крышкой только перед тем, как опускать. Я отвернулся на эту минуту — отвернулся не из слабости, а из дисциплины: закрытую крышку видеть не нужно. Когда повернулся обратно — гроб был внизу, и Дорохов уже сыпал землю.

Я подошёл к кресту, когда могила была закидана наполовину. Левой рукой коснулся продольной жерди креста, у таблички. Не сверху, не по перекладине — по продольной, у ладони. Дерево было ровное, без сучков, ещё пахло свежей корой по срезу. Шарфа на кресте не было. Я знал, что не будет; всё равно посмотрел.

— Иван Иваныч, — сказал я. Один раз. Тихо. Вслух.

Ковальчук стоял в полушаге сзади. Дорохов остановил лопату на штык, не воткнув в гряду. Бугров стоял у соседнего креста — у Прокопенко-сына; рядом с ним был Прокопенко-старший. Прокопенко-старший за всё отпевание не двинулся; сейчас он стоял у могилы сына, и плечи у него были опущены ровно так же, как до отпевания. Он не плакал. Он держал в левой руке маленькую жестяную иконку — я не разглядел, какую; иконку он не доставал, она была у него зажата всё это время. Я отвёл взгляд.

* * *

Когда полк начал расходиться по ротам, Бугров подошёл ко мне. Шапку