Не та война 3 - Роман Тард

Никто не мог меня позвать в три, потому что и в три никто не знал. В четыре знали — но было поздно звать. И всё же я не успел. Это я знал так же ровно, как историк знает, что битву проигрывают не за один день, а за пять предыдущих лет. Это знание ничего не отменяло. Оно только лежало на своём месте.

«Иван Иваныч.»

Это было всё, что я мог сказать ему мысленно. Имя. Не «прощайте», не «простите», не «спасибо». Имя.

И потом, через долгую паузу, — внутри, ниже грудины, без губ, без воздуха: я там буду. Сколько смогу.

Я не произнёс этого вслух. Я бы и хотел — но не имел права. Это была его фраза, не моя, и сегодня она прошла из его уст в моё знание через единственную руку, которой я доверял. Произнести её мне сейчас — значило взять её слишком быстро. Я взял её молча.

В палатке было тихо так, что лампа на ящике один раз треснула фитилём — короткая искра, секунда — и опять ровно.

Я сидел, пока сидел. Я не считал минут — Лиза, наверное, считала за меня; я знал её манеру. Когда я встал, у меня заболели колени. Я их не чувствовал, пока сидел.

Левой рукой я придержал полу шинели. Правую держал ровно. Наклонился и тронул левой ладонью край шинели у плеча Карпова — не его руку, а край шинели. Я знал: дотронуться до руки нельзя; рука у умершего к утру уже не та, и в воспоминании я хотел оставить её той же, что была в декабре, когда он коротко гладил край одеяла, не дотягиваясь до меня.

— Иван Иваныч, — сказал я вслух тихо. Чтобы услышать, как имя звучит. Чтобы оно вышло из меня в воздух один раз и осталось здесь.

И вышел.

Лиза стояла у входа в среднюю. Полог она держала чуть отведённым, чтобы не задерживать меня. Внутрь не смотрела.

Когда я вышел, она опустила полог и пошла за мной к нашему столику у печи. На столике стояли две эмалированные кружки и чайник. Чайник был тёплый — Лиза, видимо, заваривала в моё отсутствие. Налила сначала мне, потом себе. Поставила мою кружку на табурет у моих нар, как поставила воду вчера утром: не подала к губам, а поставила.

Я сел. Кружку взял левой рукой.

Она села на свою низкую табуретку у столика. Тыльной стороной ладони — без перчатки — провела один раз по лбу: не моему, своему. Я понял, что у неё тоже жар, маленький, от усталости, но я ничего об этом не сказал. И она ничего не сказала.

Чай был крепкий, без сахара. Я пил медленно. Лиза — медленнее.

Через парусину было слышно, как обозный из соседней дивизии во сне один раз вздохнул и завозился. Боровец молчал. Артиллерийский унтер пробормотал что-то про дробь и замолк. Жизнь палатки шла так, как ей полагалось, и эта её ровность была сейчас самой милостивой вещью, которая могла со мной случиться.

— Тело повезут в полк сегодня, — сказала Лиза. — Антон Францевич распорядился. Двуколка Никандрова. К полудню будет здесь.

— Я знаю, — сказал я. Я не знал; но это было правильно — знать; и потому я сказал «знаю». Лиза опустила подбородок на полградуса.

— Бугров приедет?

— Бугров. — Она помолчала. — Антон Францевич сказал — он сам захотел.

— Кто ещё?

— Дорохов на тропе. Ковальчук тоже. Они придут к похоронам, не сегодня.

— Когда хороните?

— Завтра, если погода. Антон Францевич сказал — завтра или послезавтра. Михаил Сергеевич свидетельство допишет сейчас.

— Хорошо, — сказал я.

Она не встала уходить. Сидела, перчатки на руках, кружка между ладоней. Была не у меня — была с собой, и со мной одновременно. Это было то, чему я научился у неё за двадцать четыре часа: быть с двумя сразу, не уходя ни от одного.

Я лёг. Смотрел в брезент над собой — потемневший от дыма, с одним рыжим пятном у шва. Через какое-то время — не считал, через какое — услышал, как Лиза тихо отошла к своему столику. Зашуршал её справочник: открыла; закрыла; снова открыла. У неё ещё была работа. Жара у Боровца к утру не сошло; артиллерийский унтер требовал перевязки; Глушков в средней пришёл в сознание ночью и опять закрыл глаза. Санитарная не отпускает сестру милосердия, даже когда в соседней палатке за брезентом лежит её больной, которого она не довела.

Я закрыл глаза. Не уснул. Лежал.

Около двенадцати с улицы донёсся скрип двуколки. Я узнал его раньше, чем поднял голову: задняя зимняя ось второй обозной пары, ровный неторопливый звук, без отставания. Не дороховская — другая, ниже по списку. Никандров правил её всегда легче, чем нужно: он не любил тревожить лошадь.

Я встал. Шинель внакидку. На двор вышел через полог; Лиза шла рядом — не сопровождала, шла рядом.

Двор санитарной — площадка между четырьмя палатками, утоптанная за пять недель. У коновязи стоял серый в яблоках, чужой, обозный. Двуколка с поднятыми оглоблями. На козлах сидел Никандров в овчинном тулупе, в треухе, с веткой в зубах — он жевал так с осени. Рядом стоял Бугров.

Бугров был без шапки. Шапку держал в правой руке у бока. На нём была шинель не новая, та, в которой он стоял у нашей землянки двадцать третьего января. На воротнике лежал снег — лёгкий, не успевший растаять; значит, в дороге снег только что начался.

Он повернулся ко мне. Левой рукой коротко сжал и разжал кулак у пояса — его жест, я знал, означал не «здравия желаю», а «я здесь». Не сказал «ваше благородие». Не сказал «здравия желаю». Сказал тихо:

— Сергей Николаич.

— Андрей Игнатьевич, — сказал я. Не по уставу — по моменту.

Он опустил подбородок коротким фельдфебельским движением вниз — глубже, чем Лиза, иначе, — и пошёл к средней палатке. Лиза пошла с ним. Я остался у двуколки.

Никандров слез с козел. Поправил попону на крупе серого. Сказал негромко в его сторону: «Стой, дура». Лошадь не была дурой и не двигалась.

Через несколько минут из палатки вышли Бугров и Лиза, неся за собой носилки. Носилки были полковые, узкие, с двумя широкими ремнями. На носилках под его же шинелью — Карпов. Шинель Лиза подтянула ему до подбородка ровно; обтрёпанный обшлаг был виден из-под