Не та война 3 - Роман Тард

— Хорошо.

— Глушков пришёл в сознание около часа назад. Закрыл глаза снова. Не говорил.

— Хорошо. Через час я к нему. — Ляшко прикоснулся к моей кисти под водой, осторожно сжал два пальца. — Тут — двадцать минут ещё. Потом гусиный жир. И шерсть.

— Я сделаю, — сказала Лиза.

Ляшко поднялся. Скрипнула табуретка. Он отёр руки полотенцем — нюхнул его, не дотягиваясь, профессионально, морщась.

— Прапорщик. Я зайду к Карпову. После — к Глушкову. Если у вас что-то будет болеть не так, как болит сейчас, — скажете Лизавете Дмитриевне. — Помолчал. — Не «доктор» — а «горит» или «дёргает». Это два разных диагноза.

— Слушаюсь.

— Слушаетесь — и хорошо. Лежите.

Он вышел. Полог раскрылся и опустился медленно — Ляшко знал, что в палатке, кроме меня, есть три человека под морфием, и резкого холода нельзя.

Лиза села на ту же табуретку. Подбородок её опустился вниз на полградуса — не кивок, привычка её: так она отмечает, что услышала, и не требует подтверждения. Серый передник, две тёмные капли по нижнему краю. На правой руке, я заметил снизу, была шерстяная перчатка — тёмная, грубой вязки, штопаная на большом пальце.

— Сергей Николаич, — сказала она негромко. — Сейчас будет жир. Потом шерсть. Не двигайте.

— Я знаю.

— Знаю, что вы знаете. Я говорю — чтобы не забыть, что говорю.

Она достала из карманного жестяного ящичка маленькую баночку, скрутила крышку. Жир блеснул жёлтым, как сливочное масло, оставленное на холоде. Запах был не вкусовой — птичий, мягкий, не противный. Лиза взяла его на кончик пальца перчатки и провела по тыльной стороне моей кисти — там, где кожа была глянцевая и твёрдая, как фарфор с мелкой паутинкой трещинок. Она не нажимала. Она вела. Это была не работа массажа: она ничего не втирала, только закрывала кожу тонким слоем.

Я смотрел не на руку. Я смотрел на её передник. На две капли. На то, что между ними ровно три пальца. На то, что край передника чуть подрезан и зашит коричневой ниткой не своего цвета.

Лиза сняла перчатку с правой руки, надела на левую, продолжила. Жир ложился тонко.

— Это пройдёт, — сказала она, не поднимая глаз. — Чувствительность будет неполная. Долго. Месяца два-три полностью. Двигать рукой — через две недели. Писать — потом, медленно. Стрелять — потом.

— Я не пишу сейчас.

— Я знаю.

— И не стреляю.

— И этого знаю.

Она наложила полоску шерсти из его мотка поверх — не туго, как он велел. Сверху накрыла ещё одной шерстяной полосой. Затянула не узлом, а простым перекрестом, две нити — тёмная и светлее, серая. Подбородок снова опустился на полградуса.

Когда она расстёгивала ворот моей рубахи, чтобы проверить шею (Ляшко велел: после долгого холода смотреть пульс на шее и под ключицей), её перчатка зацепила шнурок. Тонкий шнурок, льняной, с потемневшим от шеи узелком. На шнурке — деревянная иконка размером с серебряный гривенник; на стороне, обращённой ко мне, — Никола Мирликийский, в стёртой охре. Я не вынимал этот шнурок с поздней осени, с тёплой избы, где Ковальчук, посмеиваясь, надел его мне на шею и не сказал ничего лишнего. Лиза посмотрела на иконку один раз — без лишнего внимания, как смотрят на что-то, что должно быть на этой шее у этого человека, и которая ничего нового не сообщает.

— Пульс ровный. Девяносто. — Она поправила ворот, не глядя мне в глаза. — Жара пока нет. К вечеру может подняться. Это бывает.

— От холода?

— От холода тоже. От усталости. От людей, которых сегодня выкапывали. Сегодня это не различают.

Она поднялась. Подошла к печке-буржуйке (та же, что в январе, прокопчённая, с короткой трубой коленом наружу), подложила два полена, не больше. Угол палатки потеплел. Шинель моя, развешенная на верёвке между двумя сошками возле печки, отвисала рукавами вниз и капала с правого рукава тонкой ниткой воды. Каждые две-три минуты — одна капля в подставленный жестяной кружок. Звук был неровный, медленный, как у часов, которые забыли завести и которые идут не оттого, что их завели, а оттого, что у них пружина по привычке не дотянулась до конца.

К сумеркам в палатке стало по-другому тихо. Не той тишиной, в которой ждут — а той, в которой никто никуда уже не идёт. Артиллерийский унтер засыпал — у него спирт держался долго, Ляшко добавил с утра ещё. Боровец в углу, под двумя шинелями, шептал что-то по-польски, без жалобы, по ритму чьей-то песни — слово через два, слово через три. Я слышал только «зима» и «матка», как сказали мне ещё на снегу, у скалы. Третий, обозный из соседней дивизии (тот, что в январе щекой обмерзал), — лежал отвернувшись. Глушков был во второй палатке, отдельно — Ляшко решил так, чтобы за ним смотреть ближе.

Кто-то из сестёр прошёл с тазом. Маша — её я узнал по голосу, по той деревенской мягкости, которая в санитарной отряда VIII АК даже к январю не выровнялась. Она сказала Лизе что-то про обозного — мол, кожу на щеке потревожить нельзя, и Лиза ответила: «Поняла. Поменяй ему повязку, как договорились».

Лиза села у столика возле моих нар. На столике — её карманный справочник для сестёр милосердия (тот, в котором она вела свои бисерные пометки на полях — я видел его в январе у неё в палатке), карандаш с обломанным грифелем, эмалированная кружка, чайник на тлеющей лампе спиртовки. Лампа керосиновая над столом — не зажжена; ей хватало того угла света, что шёл от печки и от лампы у входа. Лиза переписывала из справочника в полевой блокнот, который, я понял, был общим: помечала, кто что получил из лекарственных форм за сутки. Левой рукой переписывала; правой — придерживала страницу. На правой руке оставалась тёмная перчатка штопаная на большом пальце.

Через парусину донёсся ещё один кашель. Тот же. Я уже знал, кого слышу. Не «отдалось» — это слово, что было в груди, я уже выронил утром на двуколке. Сейчас — просто: услышал. Сухо.

Лиза, не поднимая глаз от блокнота, сказала:

— Михаил Сергеевич туда зайдёт через час. Ему сказали — «среднее, без существенной перемены».

— Я слышу.

— Он молчит. — Лиза перевернула страницу.

Это означало многое,