Не та война 3 - Роман Тард

по новым постам — по три на крепостцу: один умеющий стрелять, один умеющий считать, один умеющий хоронить. В Москве я выписывал эту запись как пример зимней организации ордена: кто стреляет, кто считает, кто хоронит, кто варит. Тогда это называлось у меня «функциональным расселением». Сейчас это были Дорохов на «Шварцлозе», Кац в тылу, Бугров у мешка-приманки и Фёдор со свечой за перегородкой. Я писал об этом — теоретически. Передо мной — практика. Я думал, что я писал тогда о них. Оказалось, я писал — для них.

Наставник из этого расселения сегодня ушёл. Я не написал — «сдался». Я написал ровнее: учитель остался зимовать в другом месте. Это моя фраза, не из хроники; но она рифмуется с регистром. Я доверяю формуле «один раз». Один раз поднимаются ветераны — это сказал Ляшко, и оказался прав. Один раз я сегодня понял — это говорю я, и я надеюсь, что окажусь прав.

Я отложил перо. За перегородкой Фёдор кашлянул — короткий, сухой, без усилия; не тот кашель, что у Карпова в декабре, а простой простудный, какой бывает у человека, простоявшего час в сенях, проветривая шинели. Я подумал: «У него простуда. Завтра попрошу у Ляшко горячего сбора с малиной». Подумал ровно — как пишут на полях карты пометку, которая важнее текста.

В сенях снова скрипнула дверь, на этот раз с другим шагом — лёгким, неуверенно-городским, в сапогах, которые ещё не привыкли ни к этому сеновалу, ни к этой тропе. Я знал, чьи это сапоги. Я перевернул тетрадь чистой стороной кверху.

— Сергей Николаевич, я на минуту.

Кац встал в дверях, в шинели поверх куртки, в очках с одной запотевшей дужкой. В руках у него была сложенная вчетверо штабная бумага.

— Самойлов попросил передать. Расчёт по левому флангу: сектора, дистанции, два варианта пристрелки. Завтра у вас на построении он, скорее всего, спросит вашу подпись.

— Положите на стол, Семён Львович.

— Я положу, и я уйду. Вы пишете.

— Я уже почти закончил.

— Я по вашей спине вижу, что вы не закончили. У вас всегда одно плечо ниже, когда осталась треть страницы.

Я обернулся. Он стоял с бумагой в руке, вежливо, как человек, знающий разницу между «зашёл» и «пришёл».

— У вас как сегодня в тылу?

— В тылу, Сергей Николаевич, — он повёл уголком рта, той одной стороной, как умеет он один, — устроено лучше, чем у вас на гребне. У меня одна свеча и шесть полок с расчётами. У вас — две свечи и одна полка с тетрадью. Распределение неравномерное.

— У вас одна полка скоро превратится в шесть тетрадей.

— Дай Бог. — Он положил бумагу в дальний край стола, не касаясь моей тетради. — Я не отвлекаю. Доброй ночи.

— Доброй ночи, Семён Львович.

Он остановился на пороге. Помедлил — ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы решить, говорить или нет. Потом всё же сказал, тихо, не оборачиваясь:

— Сергей Николаевич, у меня в Одессе был учитель греческого. Старый. Он говорил: запиши — и что бы ни случилось, запись останется. Я тогда думал, что это про греческий. Сегодня думаю — было про другое. Извините за непрошеное.

— Спасибо, Семён Львович.

Дверь скрипнула. Шаги по сеням. Тишина.

Я слушал, как они уходят: сначала по сухим доскам, потом по утоптанному снегу за порогом, потом — уже снаружи — по тропе к канцелярии Самойлова, где у Каца была его одна свеча и шесть полок. Один из голосов в моей карте только что переместился по своей линии — из-моей-точки в свою. Карта работала. Карта запоминала, кто куда пошёл.

Я перевернул тетрадь обратно записью кверху. Дописал последнюю строку — короткую, без латыни:

«Я не буду помнить их по списку. Я буду помнить их по местам. Это — моя работа».

Потом подумал ещё немного и приписал, помельче, ниже:

«Книжка — счёт. Тетрадь — речь. Не путать».

Закрыл тетрадь. Положил на неё ладонь — левую, ту, что весь вечер держала лист. Подержал. Снял.

С моей стороны перегородки горело ещё две свечи. С Фёдоровой — ни одной. Он, видно, дошил подкладку и лёг; одну свою свечу он сегодня сократил до короткого огарка ради того, чтобы мне не было стыдно за две. Я задул правую — оставил левую: пока я лягу, пока сниму сапоги, она догорит сама. Свечи я тоже расселял по службам. Это было смешно и точно одновременно.

Свеча у меня горела ровно. Я слышал дыхание Фёдора за перегородкой: широкое, медленное, с лёгкой хрипотцой в выдохе. Простуда. Завтра до обхода попрошу у Ляшко горячего сбора. Не потому, что опасно. Потому что теперь я слышал такие вещи раньше, чем они становились опасными.

Я задул свечу.

Лёг на лавку, не раздеваясь до конца — снял только сапоги и портупею. Шинель Фёдор снова повесил на крюк ровно, рукавом к стене; подкладка нового шва шла туго, я слышал её тонкое сопротивление, когда натягивал шинель за плечо после поверки. Завтра она ляжет.

Завтра — построение. Утреннее, в полусумерках, на утоптанном плацу за хатой Добрынина. Полк вышел из шести суток плотного действия и стоит на месте впервые за неделю. На правом фланге — четвёртая, в моей шеренге; рядом со мной — Иваньков, перед нами — пустое место Карпова, которое сегодня держит Васильев молча, как держал позавчера в дверях. Я не увижу лиц — будет ещё темно, и снег с гребня будет идти косо; я увижу силуэты в шинелях, плечи, ровные ряды, тонкий парок над строем. Лица я увижу позже — не завтра. Завтра я увижу не лица — я увижу места. И увижу, что три из них не закрыты.

Я не успел довести эту мысль до точки. Хата была тёплая; печь держала; за перегородкой ровно дышал Фёдор; на столе под моей ладонью лежала тетрадь, в которой сегодня вечером появилась карта.

Я уснул.

Глава 12

Подняли в шесть.

Фёдор у конюшни уже стоял, держал Гнедого за уздечку — не для того, чтоб вести, а чтоб конь видел, кто рядом. Гнедой на тропу не шёл: тропа узкая, кони с обозом не поднимутся. Фёдор привёл его проводить.

— Барин.

— Фёдор.

— Шинель пощупайте.

Я провёл правой рукой по правому рукаву, по подкладке, которую он подшивал двое суток. Сухая нить, плотная. Запах буковой смолы