Не та война 3 - Роман Тард

— Откатились, — проговорил Иваньков.

— Не все.

— Не все. Двое — слева, в воронке.

Я перевёл взгляд: двое сидели в свежей воронке от их же артиллерии. Один поднял голову — короткое серое движение под белым фоном — и уронил её. Второй не двигался.

— Оставь.

— Слушаюсь.

Откат был неровный. У них артиллерия молчала, а пулемётов на этом участке у них больше не было — всё, что было, мы взяли двадцать третьего. Они шли в гору без огня, и поэтому шли быстро, и поэтому теряли. Где-то справа, выше нашего сектора, заработала их гаубица — поздно. Снаряды легли нам в тылу, у леса, где обоз. Там, кроме коновязей, никого не было.

— Серёга. — Это был Ковальчук, и он стоял уже рядом, и я не слышал, как он подошёл.

— Здесь.

— Третья идёт.

Я повернулся. Так, чтобы видеть от стыка влево по гребню. Сначала ничего: серая дуга бруствера, обмёрзлая, чёрная по верхней кромке. Потом — движение. Не строй, не цепь. Шли по двое, по трое, через ход сообщения, который мы пробили в ночь на двадцать четвёртое. Впереди — Васильев, без шапки (где её сорвало — внизу, за гребнем, где они шли пригнувшись), с винтовкой через плечо. За ним — взводы. Один. Второй. Третий.

И ещё один человек, далеко позади, — не мог идти быстро.

— Иван Иваныч поднялся, — выговорил Ковальчук тихо.

И больше ничего не сказал.

Я подумал — на секунду, и сразу прогнал: орденский коммандор, поднимающийся в стременах перед своим маленьким отрядом в зимней Самогитии. Карпов не был ни в стременах, ни в кольчуге; знамени у него не было; и сама параллель была от моей профессии, не от него. Я её отпустил.

Третья закрепилась на правом стыке, между моей позицией и ходом сообщения, который вёл к Семёнову. Это было то место, для которого я ещё пятнадцатого числа Самойлову в полковую канцелярию записывал на полях ведомости пометку. Самойлов передал её Добрынину двадцать первого. Добрынин подписал. Бумага сделала своё. Сегодня место, расчерченное на бумаге, заполнялось людьми.

Третья — справа.

Я подумал это один раз, без удовольствия и без облегчения, как подписывают буква за буквой написанную ещё в декабре фамилию.

Карпов вошёл в траншею последним.

Бугров шёл за ним, не касаясь. Карпов был в шинели, в башлыке, опущенном до бровей, в перчатках — Бугров вчера вечером натянул на него тёплые шерстяные сверх его собственных. Лицо серое, кожа на скулах тонкая, под глазами тяжёлые тени. Шёл медленно, удерживая равновесие правой рукой по стенке хода. На ходу свистел — не папиросой, лёгкими. Дыхание шло двумя слоями: верхним сухим и нижним влажным; нижний был слышен на десять шагов. Ляшко это слово назвал бы по-своему. Бугров не называл никак; нёс позади и не спрашивал.

В траншее Карпов остановился — не в моём конце, посередине, у траверса. До меня от него было шагов десять; десять он не прошёл бы. Я двинулся к нему сам, и он не сделал движения, чтобы меня встретить, и не сделал движения, чтобы меня отстранить. Он смотрел не на меня. Он смотрел вверх — туда, где над бруствером шёл серый январский свет.

— Иван Иваныч.

Он опустил подбородок к воротнику. Мог бы кивнуть; не кивнул — не было сил. Но лицо повернулось.

Поднял правую руку. Одна перчатка была на руке; другая висела пустая — он только что снял её, снимал минуты три. Указал.

Я понял: правый стык, выше пулемётной площадки, где Дорохов; туда — взвод Васильева. Он показал линию, и показал, где её закрыть.

Я поклонился — глубже, чем обычно, потому что иначе не мог. И передал по линии.

Васильев перешёл туда сам; за ним ушёл второй взвод, потом третий. Левая часть третьей роты осталась в стыке, а правая — выше, к Дорохову. Это была карповская расстановка: я её знал по бумаге. На бумаге она пахла чернилами Самойлова. В траншее — порохом, австрийской соломой, гарью.

Атака не повторилась. Они откатились окончательно к восьми; час ушёл на уборку — мы свозили вниз к санитарной троих своих, четверых их, и одного нашего, кому не нужна была санитарная.

Своих троих несли по два человека: один в плечо, второй за ноги. Двое были из четвёртого взвода, рядовой Сухарев — с осколком в бедре, выше колена, перевязали полотенцем поверх штанины; второй — Печёнкин — с тем же осколочным, но в плечо, и стоял на ногах сам, идти отказался («дойду, ваше благородие»), поэтому шёл, держась за санитара. Третьим была шапка одного из людей Васильева, не моего; имени я не знал, и Бугров, проводивший двуколку, тоже не знал — переспросил у Васильева позже. Австрийских раненых сложили на снегу под ёлкой, обмотали тем, что было; их фельдшер примет внизу, у обоза, по полдню. Одного нашего убитого — Пшеничного из третьего взвода — отнесли к ёлке, что стояла вчерашней ёлкой Тищенко, выложили в ряд. Бугров поправил ему шапку на лоб; шапка была своя, и это, как сказал бы Иваньков, — означало, что мы видели и запомнили.

К десяти стало тихо. Тихо — то есть слышно было, как у Бугрова в варежке хрустит сухая корочка снега, и больше ничего.

Карпов сидел на дне окопа, прислонясь спиной к стенке, на чьём-то свёрнутом плаще, который Бугров подсунул ему. Он молчал — не потому, что ничего не имел сказать. Потому что говорить уже было нечем. Дыхание стояло у него в груди, как вода в кружке: верхним сухим — наверху, нижним влажным — на дне, и каждая фраза должна была вытащить столько, сколько он не мог вытащить.

Он перевёл взгляд на меня и сделал движение губами. Я наклонился.

— Голубчик, — выговорил он. И больше ничего.

Это было слово; и одновременно — не слово, а что-то, что слово прикрыло, как платок прикрывает лицо мёртвого.

Бугров поднял Карпова осторожно — обнял под мышки сзади, не за рёбра. Карпов сделал два шага. Третий не сделал; повис. Бугров перехватил, и мы вдвоём — он сзади, я спереди — повели его по ходу сообщения вниз, к землянке 3-й роты.

Дорогу он прошёл сам и не сам.

В землянке 3-й роты было жарко.