Не та война 3 - Роман Тард

Из правого нагрудного я вынул карманную книжку. Открыл на странице со списком. Хёррес был первым; я провёл по нему карандашом, не зачеркнул, а сбоку пометил коротким штрихом. «Имя, место, человек». Раньше у меня было только имя.

Двадцать шестого вечером, около пяти, по дороге со стороны санитарной я услышал двуколку. Узнал по звуку: правая ось у Дорохова уже была подтянута; у второй обозной пары задняя зимняя ось скрипела на середине каждой версты. Эта была вторая.

Я вышел из землянки штаба. Двуколку правил Никандров, старый обозник из второго взвода 3-й. На задке, под двумя тулупами, поверх тулупов шинель, под шинелью Иван Иванович Карпов в фуражке. Лицо серое, восковое, под глазами тёмные впадины. На воротнике у него лежал тонкий снег, не стряхивали; за двенадцать вёрст не нашёл сил. Рядом, без шапки, с поднятым воротником, Ляшко.

Я подошёл. Никандров остановил.

— Иван Иваныч. Рано.

Карпов чуть приподнял голову. Глаза те же, тёмно-серые с морщинами в углах; но между морщин теперь серая тень, которой раньше не было.

— Голубчик. — Голос хриплый, тонкий, через паузы между слов. — В санитарной я буду тосковать. Здесь мне дышится.

— Там Лиза.

— Лиза добрый человек. Но я не её больной. Я полковой.

Ляшко за его плечом дёрнул углом рта. Из кармана достал сложенную бумажку, протянул мне:

— Сергей Николаич. От неё.

Я взял, не разворачивая. Положил во внутренний карман шинели, туда, где справочник для сестёр милосердия мне передавала бы она сама. Не сейчас.

— Я был против, — сказал Ляшко. — Запишите в журнал, если станете писать журнал. Я был против.

— Ляшко, — сказал Карпов тихо, не оборачиваясь, — голубчик. Вы были против. Я слышал. Я ваш совет учёл. И поступил по своему.

— Вашему совету я цены не давал, Иван Иваныч.

— А я вашему давал.

Это было их старое; они с Ляшко так разговаривали с туркестанских лет. Я слышал такое в декабре, в ноябре. Сейчас оно звучало тоньше, как будто из бумаги, вырезанной по старому шаблону, но из бумаги тоньше прежней.

— В третью землянку, — сказал я Никандрову.

— Слушаюсь, в. б.

Двуколка тронулась. Я шёл рядом. Ляшко с другой стороны, не глядя на меня.

— Сколько он протянет? — спросил я тихо, когда мы прошли поворот.

Ляшко не ответил сразу. Прошли ещё двадцать шагов.

— Сергей Николаич. Я не Бог. Я Ляшко. Но если хотите цифру, от трёх дней до двух недель. С вероятностью в пользу первого.

— Понял.

— Понять мало. Найдите ему теплоты, сухости и тишины. Тишину особенно. Если завтра атака, пусть проходит мимо его землянки. Пускай.

— Будет.

— Не знаю, что будет. — Ляшко вытянул руку, потом убрал. — Сегодня будет. Завтра будет. До конца недели посмотрим. А он поднимется ещё раз, Сергей Николаич. Один раз. Так бывает с ветеранами. Они поднимаются один раз.

— Один?

— Один.

У третьей землянки ждал Бугров, успел. Васильев был у его плеча: увидел двуколку с гребня и сбежал. Они вынули Карпова из-под тулупов вдвоём, очень аккуратно, как будто из коробки старое стекло. Карпов не помог им и не помешал; он закрыл глаза у двери.

Внутри, у печи, его положили на топчан, накрыли вторым тулупом. Печь натоплена до жары: Васильев успел. Бугров сел рядом на низкую скамейку, и в первый раз за всю дорогу было тихо в человеческом смысле, без дел, без распоряжений. Только печь и треск.

Карпов открыл глаза. Посмотрел на меня, короткий взгляд, рабочий.

— Сергей Николаич.

— Я здесь, Иван Иваныч.

— Голубчик. Третья на правом стыке?

— Третья на правом стыке.

— Это хорошо. — Он закрыл глаза. — Это, голубчик, очень хорошо. Я там.

Дыхание у него выровнялось. Не стало легче, стало ровнее. Это разные вещи. Бугров поднял на меня глаза, тёмные, влажные, сухие в смысле слёз, но влажные смыслом. Ляшко в дверях стоял неподвижно. Он не вошёл; постоял у дверного проёма, опустил подбородок к воротнику, повернулся и пошёл в свою. Не попрощался: попрощался бы, если бы было о чём прощаться сегодня.

Я вышел на двор. Снег скрипел под валенками сухо и ровно. Вечер был ясный, низкий, в небе висели звёзды, не одна, как двадцать третьего на исходных, а россыпью, и одна из них шла южнее, к гребню; я не помнил её имени.

Из кармана я достал Лизину бумажку. Развернул. Карандашом, кратко: «Сергей Николаевич, я не смогла удержать. Простите. Лиза».

Я сложил обратно. Положил во внутренний.

В кармане у меня лежал список из семи; первое имя сбоку отмечено карандашом, оставалось шесть. На том же листе ниже, в две колонки, Лихвин и Бежецк, и под ними две даты, ровно. Ещё ниже пустые строки.

Завтра, я знал, будет контратака. Карпов её не должен был видеть; но он её увидит. Он поднимется один раз, Ляшко сказал. Они так делают.

Я поднял голову. Звёзды. Морозный пар. У третьей землянки горела лампа за затянутой мешковиной, тёплый жёлтый прямоугольник в темноте, как монастырское окно зимней ночью.

Иван Иваныч вернулся.

Глава 10

Их артиллерия начала в шесть десять.

Стенка окопа дёрнулась под левой ладонью. Правую я держал под ремнём, поверх внутреннего кармана: там лежали Лизина записка и карманная книжка. Снег с бруствера ссыпался мне за ворот тонкой струйкой. Иваньков, в полутора шагах правее, не повернулся; он считал.

— Один. Это они в стык.

Полк держал гребень с двадцать третьего числа. Четыре дня — не очень много, но в горах четыре дня — это другое время. Мы успели прочистить ход сообщения, перебрать насыпь, перевязать брустверный мешок, который тяжело лопнул в ночь на двадцать четвёртое; успели поставить новый сектор обстрела для Семёнова с «Максимом» и развернуть австрийский «Шварцлозе» наоборот — носом к тому, кто его сюда привёз. Дорохов сделал его за два вечера. Левее меня, в пятнадцати шагах, на пулемётной площадке, обмёрзлой и кривой по их образцу, лента уже лежала на приёмнике; рукояти Дорохов не трогал.

— Два. По первой.

Нас не предупредили. То есть — нас предупредили, как умеют: вчера вечером Самойлов в землянке штаба сложил исходящие в стопку, поднял на меня стёртые глаза и проговорил негромко:

— Сергей Николаич. Если их одиннадцатая нынешней ночью на ногах — завтра проверят.

И всё.