Не та война 3 - Роман Тард

iter. Бдение перед путём. Не сон и не молитва, а внимательное лежание в темноте, когда тело уже укладывается, а слух ещё держит дом, лошадей, печь, чужое дыхание у стены. По Statuta — без вина, без тяжёлой пищи, без разговоров. Я и не пил, и не ел, и не разговаривал. Только слух у меня был не на дом, а на тех, кто завтра выйдет с этого ровного снега к гребню.

Нас было в роте сто сорок четыре. Я знал это с восьми утра по своей же ведомости. Сто сорок четыре, и из них к завтрашнему вечеру кого-то не будет. Я не знал — кого. Я знал — будут.

Иваньков спал у задней стены, накрыв голову шинелью. Дорохов где-то снаружи, у обоза, не любил землянок. Ковальчук в соседней, отдельной, где штаб роты. Кац в полковом тылу, со своими таблицами; у него завтра не будет атаки, у него завтра будет вторая ведомость артиллерийской поддержки, на случай контратаки; и это тоже работа, и про неё тоже надо помнить.

«Карпов в санитарной. Ковальчук в землянке. Кац в тылу. Лиза в палатке. Я здесь. Это мой полк».

Слово прошло через меня без удивления. «Не сегодня его записать. Записать потом». Я закрыл глаза.

Кто-то у входа кашлянул — дважды, коротко, в кулак. Снаружи прошёл шаг тяжёлый, знакомый: Бугров делал последний обход, проверял двуколки. Двуколка Дорохова, должно быть, не гудела сегодня — её перебрали в тот же день, как я сказал.

Печь оседала. Часовой у землянки переступил с ноги на ногу, и в темноте, под крышкой век, на одну долгую секунду качнулся тот же снег, что сорвался с гребня в моё окно за последние две недели — чужой, горный, безымянный, и всё-таки уже немного мой.

Через четыре часа подымут.

Глава 8

«Подъём» прошло шёпотом по землянке и воткнулось в меня прежде, чем я успел открыть глаза.

Печь догорела до серой памяти тепла. Шинель я не снимал. Рота уже шевелилась — у входа Бугров негромко ругал кого-то, кто проспал ночь в валенках; кто-то кашлял; кто-то дёргал ремень на патронташе, и пряжка щёлкала в темноте, как маленький затвор.

Четыре утра.

Я сел. Правую кисть тряхнуло один раз, без амплитуды, — будто механизм проверил, не отвалился ли. Я перебил пальцами в карман и обратно. Прошло.

Шапка под башлык. Башлык через шапку. Револьвер в кобуре — тяжёлый и холодный сквозь сукно. Барабан я вчера провернул на спирту, у Ляшко выпрашивал час; дал. Без спирта «Наган» в минус двадцать схватывает к третьему взведению курка — это знают и Ляшко, и Бугров, и любой полковой ездовой.

— Кто не вышел — две минуты, — сказал Ковальчук от двери.

Голос у него был не утренний. Уже в рабочей низе.

У печи Бугров разливал чай по кружкам — алюминиевым и эмалированным, чьи у кого. Кипяток шёл из чайника тонкой струёй, поверх него поднимался пар, и пар замерзал на самом краю кружки прежде, чем кружка ехала в чужую руку. Тищенко взял свою из числа последних, обхватил ладонями, выдохнул в неё. Я взял свою у Бугрова молча. Кружка обжигала; пальцы понимали это медленно, как будто через перчатку, хотя перчаток на нас в землянке не было.

Я выпил быстро. На дне осталась тёмная гуща — заварки в полку клали слишком много с утра и потом неделю не дозаправляли, это давний обычай. Гущу я опрокинул в печь.

Чай в кружках на морозе греется быстро, и выпивается — ещё быстрее.

Я вышел вторым.

Снаружи стояло то небо, которое бывает у нас перед атакой и больше нигде. Низкие облака, без звёзд почти; одна звезда в прорехе — крупная и неподвижная. Снег сухой, мороз вгрызался под скулы. Изо рта шёл пар, и он замерзал на подбородке прежде, чем я успевал его выдохнуть второй раз.

— Серёга, — Ковальчук слева. — Иваньков твой.

— Знаю.

— Дорохов придёт под утро. Я обещал.

— Слышал.

— Третья на правом стыке. Васильев там без Карпова, помни.

— Помню.

Ковальчук молчал три секунды и сказал тише:

— Глеб. Если что — на меня по линии. Я слева.

Это он мне впервые за неделю сказал «Глеб» — не то имя, которое стояло в ротных списках, а то, которое знал в полку он один. Не «Серёга». В строю это значит — брат; но в строю это значит и — завтра не у всех будет. Я опустил подбородок в темноту, чтобы он не увидел, как я его опустил.

К исходным дошли к пяти тридцати.

Полк лежал на линии, каждой роте — свой клочок: 4-я справа, 3-я (без Карпова, во главе Васильев) — на правом стыке к нам, между нами пулемётная полурота, обоз у леса. Геометрия выверена ещё двадцать первого, на бумаге Самойлова и расчётах Каца. На земле выглядела она хуже бумаги: снег по пояс там, где Васильев на разведке мерил «по колено», и тропа, которую обещали санитары, расходилась тремя ниточками — выбирай свою.

Я лёг рядом с Иваньковым на правом краю.

— Тимофей Андреевич, — сказал.

— Ваше благородие, — ответил он. И, помолчав: — У меня двенадцать.

Двенадцать в его связке. Я свою считал тридцать четыре по списку, тридцать два на исходных — двое заболели за ночь, один с обозом. Из этих тридцати двух — Тищенко с правого фланга связки, Корнев — замыкающим ефрейтором, остальные — по одному, как костяшки.

Где-то у леса оживал пулемёт; звук «Максима» в холоде такой особенный, будто кто-то двинул железную дверь и забыл закрыть. Это Семёнов проверял подачу. В кожух залили не чистую воду, а глицерин с подогретой печкой водой, разведённые по самойловской пропорции. Самойлов вчера всю ночь отвечал за пропорции у пулемётов. Не моя нагрузка; но я знал.

Снег полетел.

Лёгкий, не метель — именно тот, который ложится к рассвету и потом перестаёт за час.

Я глянул на часы — пять сорок восемь. До артподготовки двенадцать минут.

Свистнуло первый раз в шесть ноль две.

Звук прошёл через голову — не близко, не далеко; он прошёл через, как через пустую комнату. И сразу за ним вспышка на гребне — сначала свет, потом, секундой позже, плотный жёсткий звук удара. На таком морозе звук опаздывает за светом сильнее обычного; каждая батарея бьёт как два события, разнесённые секундой.

— Двадцать второй,