На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

— А я выстрелил в воздух! — счастливо пробасил Прохоров. — Разве ж я мог убить такого героя? Мы с ним потом как обнялись... как вспомнили матушку-Екатерину... ну и послали за водкой!

Я стояла на крыльце, глядя на этих двух взрослых, увешанных орденами и шрамами мужчин. Они устроили смертельный поединок из-за неуклюжего комплимента, стреляли друг в друга из настоящего оружия, а потом, оставшись в живых, напились до положения риз и стали лучшими друзьями.

Внутри меня закипало возмущение. Я хотела накричать на Денисова, отчитать его за безответственность, прочесть лекцию о том, как глупо рисковать жизнью из-за ерунды...

Но я посмотрела на простреленную фуражку Прохорова, которую он радостно вертел на пальце, на перепачканного в траве и совершенно счастливого Денисова, и вдруг...

Тишину тамбовского утра разорвал мой смех.

Это началось с тихого фырканья, а затем переросло в абсолютно безудержный, звонкий, до слез пробирающий хохот. Я смеялась, согнувшись пополам, опираясь рукой о перила крыльца. Это было настолько абсурдно, настолько дико для моего разума, и в то же время настолько живо и по-настоящему, что я просто не могла злиться.

Гусар и отставной капитан, переглянувшись, счастливо заржали в ответ, и вскоре весь двор огласился нашим дружным, совершенно сумасшедшим смехом.

— Вы сумасшедшие! Вы оба абсолютно ненормальные! — вытирая слезы, произнесла я, когда у меня наконец хватило сил говорить. — Володя! Вели накрыть им стол в гостиной. И подайте рассола. Боже мой, за что мне это наказание в виде гусара?

Денисов, шатаясь, подошел ко мне и сгреб в охапку, не обращая внимания на мой протестующий писк.

— Вы сами меня выбг'али, г'афиня, — жарко прошептал он мне в ухо, пахнув порохом и перегаром. — И я не позволю ни одной собаке дышать на вас без моего г'азрешения.

Я лишь вздохнула и обняла его в ответ. Что ж, девятнадцатый век имел свои, весьма специфические прелести. И, признаться честно, мне чертовски нравилось быть женщиной, из-за которой устраивают дуэли и стреляют по фуражкам.

глава двадцатая

. Глава 17. Пыль губерний и тамбовская казначейша

К концу августа очарование бесконечных провинциальных застолий начало стремительно таять. Мой желудок, привыкший к изысканным легким блюдам французских поваров, молил о пощаде после десятой порции жареных поросят, кулебяк с визигой и домашних наливок. Хлебосольная тамбовская глубинка была прекрасна, но отчаянно однообразна.

В один из дней, когда от полуденного зноя плавился даже воздух над лугами, я решительно отложила книгу.

— Вася, мы едем в Тамбов, — заявила я Денисову, который дремал в плетеном кресле на террасе, надвинув на глаза фуражку. — Если я съем еще один кусок пирога с малиной у наших милых соседей, я лопну и испорчу свои парижские платья. Мне срочно нужна хотя бы иллюзия цивилизации.

Гусар приподнял козырек фуражки и усмехнулся.

— Цивилизации? В Тамбове? Г'афиня, да там пыли больше, чем в туг'ецком походе. Но если моя повелительница желает г'азвеяться — едем! Говог'ят, к ним как г'аз пг'иехала какая-то заезжая театг'альная тг'уппа.

Губернский город Тамбов встретил нас именно так, как и обещал Денисов — клубами удушливой пыли, скрипом телег, немощеными улицами и сонными купеческими домами. Однако местный театр, располагавшийся в деревянном, наспех сколоченном здании, вечером гудел как растревоженный улей.

Слух о том, что на представление прибудет сама столичная графиня Воронцова, сказочно богатая вдова и наперсница вдовствующей Императрицы, разлетелся по городу еще до заката.

Мы вошли в зал с небольшим опозданием. Для этого выхода я выбрала подчеркнуто лаконичное платье из темного, тяжелого шелка. Никаких гигантских фижм — только струящийся античный силуэт, который в Петербурге уже стал обыденностью, а здесь, в Тамбове, смотрелся как вызов обществу. На шее мерцала скромная, но безупречно чистая нитка крупного жемчуга.

Василий Денисов, чеканя шаг в своем парадном гусарском доломане с крестами на груди, вел меня под руку.

Когда мы появились в дверях нашей ложи, пьеса на сцене, казалось, перестала существовать для публики. Сотни пар глаз уставились на нас. Местные помещицы в безвкусно ярких платьях и избыточных румянах зашептались, прикрываясь веерами. Провинциальные чиновники вытягивали шеи.

В антракте в нашу ложу, тяжело отдуваясь и вытирая красное лицо батистовым платком, ввалился сам губернатор Тамбова -Палицын Александр Борисович.

Это был тучный, суетливый человек, на груди которого сиротливо болтался какой-то орден. Он расшаркался передо мной так низко, что я всерьез испугалась, как бы его не хватил апоплексический удар.

— Ваше Сиятельство... Графиня Анна... — задыхаясь от восторга и подобострастия, залепетал он, целуя мою перчатку. — Какая честь для нашей скромной губернии! Вы словно луч столичного солнца, прорезавший нашу провинциальную тьму! Звезда первой величины! Весь Тамбов ослеплен вашей красотой!

Я изящно обмахивалась веером, одаривая его той самой ледяной, покровительственной улыбкой, которую отточила еще в Зимнем дворце.

— Вы слишком добры, господин губернатор, — бархатным голосом ответила я. — Впрочем, ваш театр оказался на удивление сносным. А пыль на ваших улицах... придает городу особый, неповторимый колорит.

Губернатор поперхнулся, не поняв, комплимент это или изощренная столичная издевка, но на всякий случай закивал еще усерднее. Денисов, стоявший за моей спиной, тихо, почти бесшумно фыркнул, пряча смех в гусарские усы.

Когда представление наконец завершилось, мы с чувством выполненного светского долга покинули этот праздник провинциального тщеславия.

Обратный путь в имение проходил под покровом теплой, бархатной августовской ночи. Наша карета мерно покачивалась на ухабах тракта. Луна серебрила верхушки деревьев, в открытые окна врывался запах скошенного сена и полыни.

Я откинула голову на плечо Денисова, чувствуя приятную усталость.

— Вы видели лицо губег'натог'а, Анна? — со смехом нарушил тишину Василий, обнимая меня за талию. — Он так смотг'ел на ваши жемчуга, словно готов был пг'оглотить их вместе с вашей г'укой. Ох уж эти пг'овинциальные нравы!

— Обычная ярмарка тщеславия, Вася. Только вместо бриллиантов — стекляшки, а вместо интриг — сплетни о соседских коровах, — лениво отозвалась я. — Неужели в этих пыльных городах когда-нибудь происходит что-то по-настоящему интересное?

Денисов внезапно хитро усмехнулся. В полумраке кареты блеснули его белые зубы.

— Напг'асно вы так, г'афиня. Бывают здесь такие стг'асти, что вашему Петег'буг'гу и не снились, — гусар удобнее устроился на сиденье, поглаживая мое плечо. — Хотите, г'асскажу вам одну истог'ию? Она случилась пг'ямо здесь, в Тамбове, несколько лет назад. Г'ассказ о каг'тах, любви и настоящей гусаг'ской наглости.

— Звучит интригующе, — я повернулась к нему, сгорая от любопытства. Мой внутренний ценитель литературы внезапно насторожился.

— Так вот, — начал Денисов, слегка грассируя, что придавало его рассказу особый шарм. — Стоял у нас здесь один кавалег'ийский полк. И был в нем пог'учик. Отчаянная голова, игг'ок, каких мало, но вечно без гг'оша в