На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

взгляд Павла I, интриги Екатерины Великой, фальшивую улыбку Калиостро, циничный ум графа Воронцова. Я пережила смену веков, смену императоров, заговоры и убийства. Я владела тайнами, за которые в этой стране могли как озолотить, так и удавить шарфом в темной спальне.

И вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, я обмакнула перо в чернильницу и вывела на середине листа первую строчку. Не по-французски, как было принято в моем салоне, а по-русски. Твердым, угловатым почерком, больше похожим на шариковую ручку, чем на каллиграфию девятнадцатого столетия:

«Я пишу это не для того, чтобы оправдаться перед историей. История, как я успела убедиться дважды, всё равно всё переврет...»

Перо заскрипело по бумаге, набирая скорость.

Слова полились сплошным потоком. Я начала писать свои собственные мемуары.

Это было безумием. Оставлять письменные свидетельства о таких вещах, как откровенные беседы с императорами или подковерные игры всесильного Потёмкина, было смертельно опасно. Если бы эта тетрадь недалекие времена попала в руки Тайной канцелярии, даже мое огромное состояние не спасло бы меня от Сибири.

Но я не могла остановиться. Это была не просто хроника светских балов — это был безжалостный, саркастичный и абсолютно честный анализ эпохи глазами человека из будущего. Я писала о том, как смешно и страшно выглядят великие тираны вблизи. О том, как легко управлять толпой с помощью математики и щепотки мистики. О том, как пахнет власть.

Я исписала десять листов, прежде чем рука устала с непривычки.

Отложив перо, я потерла сведенные судорогой пальцы и посмотрела на стопку исписанной бумаги. Огонь в камине бросал на нее желтые блики.

— Сама себе удивляюсь, — прошептала я вслух, откидываясь на спинку кресла.

В моей прошлой жизни я никогда не тяготела к писательству. Моим призванием были цифры, логика, выживание. Но здесь, в глухой тамбовской осени, вдали от политических вихрей, я вдруг ощутила острую, почти физическую потребность оставить свой след. Не только в виде банковских счетов и освобожденных крестьян, но и в виде правды.

Я открыла потайной ящик стола и бережно убрала туда листы, заперев его на маленький серебряный ключ.

Жизнь в деревне внезапно обрела смысл. У меня появился свой тайный, опасный проект. И кто знает, возможно, когда-нибудь, через сто или двести лет, какой-нибудь историк найдет эти пожелтевшие страницы и сойдет с ума, пытаясь понять, откуда графиня Воронцова знала так много о том, чего знать не могла по определению.

глава двадцать вторая

Глава 22. Картежник Апраксин и тихое счастье Софьи

Октябрьские дожди окончательно размыли тамбовские дороги, превратив мое уединение из философского отдыха в унылое заточение. Исписав еще с десяток страниц своих тайных мемуаров, я поняла, что с меня хватит провинциальной меланхолии. Возвращаться в промозглый, пронизанный интригами Петербург без Василия Денисова совершенно не хотелось.

Выбор был очевиден — Москва. Древняя, хлебосольная столица, где у покойного мужа имелся великолепный особняк на Знаменке.

По пути в Первопрестольную я решила сделать крюк и навестить Амалию. Моя непутевая подруга, умудрившаяся за те годы, что мы не виделись, овдоветь и спешно, по страстной, но глупой любви выскочить замуж за графа Апраксина, жила в своем поместье по московскому тракту.

Едва моя тяжелая дорожная карета въехала в ворота усадьбы Апраксиных, я поняла: дела здесь плохи. Парк зарос, штукатурка на фасаде барского дома облупилась, а дворня выглядела забитой и неряшливой.

Амалию я нашла в ее будуаре. Сорокалетняя графиня, когда-то блиставшая в версальских нарядах, сидела на софе в несвежем капоте, с опухшим от слез лицом. Увидев меня, она разрыдалась так, что едва не лишилась чувств.

— Аннет! Спасительница моя! — голосила она, цепляясь за мои руки. — Это не жизнь, это ад! Он пустил по ветру всё! Мои бриллианты, доходы с рязанских деревень — всё уходит за зеленым сукном!

Граф Апраксин оказался классическим, хрестоматийным мерзавцем. Игрок, грубиян и домашний тиран. Пока мы разговаривали, двери будуара с грохотом распахнулись. На пороге стоял сам хозяин дома — обрюзгший, с красным от постоянных возлияний лицом, в распахнутом халате.

— Чего ревешь, дура? — рыкнул он, даже не сразу заметив меня. — Ключи от шкатулки давай, ко мне ротмистр Лихачев играть приехал!

Мой внутренний сноб из двадцать первого века брезгливо поморщился.

Я медленно поднялась с кресла, расправляя складки своего тяжелого дорожного платья. Холодный, властный взгляд, отработанный на министрах и дипломатах, вонзился в Апраксина.

— Вы, кажется, забыли поздороваться, граф, — мой голос прозвучал тихо, но в комнате словно температура упала на несколько градусов.

Апраксин осекся. Он, наконец, сфокусировал на мне свой мутный взгляд и узнал. Слава о вдове Воронцовой, хозяйке политического салона и обладательнице миллионов, бежала далеко впереди меня.

— Графиня Воронцова... — пробормотал он, неуклюже пытаясь запахнуть халат. — Какими судьбами...

— Я забираю Амалию с собой в Москву, — не терпящим возражений тоном заявила я, делая шаг к нему. — А вам, граф, я дам один бесплатный совет. Я прекрасно знаю, кому вы должны. Графу Завадовскому, князю Куракину, московским ростовщикам. Если вы еще раз посмеете прикоснуться к личному капиталу вашей жены или повысите на нее голос, я скуплю все ваши векселя.

Апраксин побледнел, его наглость испарилась как дым.

— Да вы не имеете права вмешиваться в дела семьи! — попытался он возмутиться.

— Я имею деньги, граф. А в нашей Империи это куда весомее, — я усмехнулась. — Я брошу вас в долговую яму, и вы сгниете там до следующей коронации. Володя! — крикнула я в коридор. — Помоги графине собрать вещи. Мы уезжаем немедленно.

Спустя два часа зареванная, но абсолютно счастливая Амалия сидела в моей карете, уносящей нас прочь от домашнего тирана. Впрочем,по его наглой морде было видно,что он вполне доволен отъездом жены.Теперь его никто не будет пилить.

Москва встретила нас золотыми куполами и терпким запахом антоновских яблок. Мой особняк на Знаменке оказался огромным, светлым домом, где царил покой. Я поселила Амалию в гостевом крыле, обеспечив ей комфорт, но быстро поняла, что ее экзальтированное общество утомляет меня не меньше петербургских интриг.

К счастью, в Москве жила Софья — родная дочь Амалии ,та самая-плод версальского маскарада...

Я помнила ее еще испуганной девочкой, но сейчас Софье шел двадцать второй год. В отличие от своей ветреной матери, Софья оказалась удивительно цельной, спокойной и рассудительной молодой женщиной. Отцовские гены? Вот только кто он?

В один из холодных ноябрьских дней я нанесла ей визит. Софья была замужем за чиновником по особым поручениям, надворным советником Беловым. Человеком он был, прямо скажем, до зевоты скучным: носил старомодные сюртуки, говорил в основном о канцелярских бумагах и ценах на дрова. Московский свет считал этот брак мезальянсом для дочери графини, но, переступив