На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

Лорд Каткарт был прав: надвигалась буря. Мои молодые либералы-реформаторы, болтающие о конституции, были обречены. Империя стремительно скатывалась к жесткой диктатуре, лицом которой становился граф Аракчеев. И если этот гатчинский змей начнет закручивать гайки, мой независимый, влиятельный салон станет его первой мишенью. Мне срочно требовалось выстраивать новую линию обороны, и генерал Беннигсен с его кровавым шарфом теперь казался не таким уж плохим союзником.

глава двадцать шестая

Глава 26. Тени прошлого и гатчинский капрал

Декабрь тысяче восемьсот второго года укутал Петербург пушистыми, искрящимися снегами. В воздухе уже витало предвкушение Рождества. Парадные залы моего особняка на Миллионной были украшены еловыми ветвями и серебряными лентами, а в огромных каминах жарко трещали смолистые поленья, наполняя дом густым, уютным ароматом хвои.

В тот вечер гостей было немного — я устроила камерный прием для самых близких. Я стояла у камина, наблюдая за игрой пламени в хрустальных бокалах, когда мажордом торжественно доложил о прибытии нового гостя.

Я обернулась. На пороге Малой гостиной стоял высокий, статный мужчина в партикулярном платье.

У меня слегка перехватило дыхание, а сердце на мгновение сбилось с привычного, холодного ритма. Это был полковник Николай Строганов. Мой Николя. Человек, который был моей первой страстью, моим защитником и первой настоящей любовью в этом суровом веке, еще до того, как Екатерина Великая выдала меня замуж за графа Воронцова.

Прошло больше двадцати лет. Время безжалостно прошлось по моему былому возлюбленному. В его густых темных волосах щедро рассыпалось серебро, у глаз залегла сеточка глубоких морщин, а фигура обрела ту солидную, спокойную тяжесть, которая приходит к мужчинам, оставившим позади бури молодости. Но в его глазах всё еще светился тот самый теплый, умный и немного ироничный огонь, который когда-то сводил меня с ума.

— Анна Николаевна, — он подошел ко мне и, склонившись, долго и бережно поцеловал мою руку. Когда он поднял взгляд, в нем промелькнуло суеверное потрясение. — Господи... Время властно над всеми нами, но о вас оно, кажется, совершенно забыло. Вы всё так же ослепительны, как в тот день, когда мы впервые встретились у Амалии в поместье Голицыных.

— А вы всё так же умеете льстить, Николя, — я мягко, искренне улыбнулась и жестом пригласила его сесть в глубокое кресло у огня. — Какая радость видеть вас. Говорят, вы покинули армию?

— Я подал в отставку, Анна, — Строганов с легким кряхтением опустился в кресло и принял из моих рук бокал с подогретым вином. Сюртук сидел на нем безупречно, но было видно, что военная выправка уже немного тяготит его. — Хватит с меня гарнизонов, маневров и войн в Европе. Хочу покоя. Приехал в Петербург, чтобы... — он чуть смущенно кашлянул, — присмотреться к столичным невестам. Пора вить гнездо, заводить наследников, пока песок не начал сыпаться.

Мой внутренний циник из двадцать первого века мог бы поиронизировать над стареющим ловеласом, ищущим юную девственницу, но сейчас во мне говорила только нежность. Наш роман давно сгорел, превратившись в пепел. От той безумной, всепоглощающей страсти не осталось и следа. Но между нами сохранилось нечто большее — глубокая, искренняя привязанность людей, которые помнят друг друга настоящими, без масок. Эти воспоминания грели душу лучше любого камина.

— Я подберу вам лучшую партию, Николя, — с теплотой пообещала я. — Самую умную и красивую девушку в столице. Это меньшее, что я могу для вас сделать.

Мы выпили за встречу, вспоминая общих знакомых, старые интриги и курьезы екатерининского двора. Но время диктовало свои правила, и вскоре наш разговор плавно свернул на день сегодняшний.

— Вы вовремя ушли в отставку, Николай, — задумчиво произнесла я, глядя на танцующие языки пламени. — Над армией и двором собираются тучи. Мои гости шепчутся о графе Аракчееве.

Строганов помрачнел. Его благодушная, ностальгическая улыбка мгновенно исчезла, уступив место суровой озабоченности старого служаки.

— Алексей Андреевич Аракчеев... — протянул он, и в его голосе прозвучало нескрываемое отвращение. — Вы правы, Анна. Я ушел во многом потому, что не желаю служить под его началом. Вы не застали его восхождение, вы были в Европе. А я видел всё это своими глазами.

Николя подался вперед, понизив голос:

— Он ведь из мелких, нищих дворян. Всю свою карьеру он построил на абсолютной, слепой и жестокой преданности покойному Императору Павлу. Когда Павел еще был цесаревичем и сидел в Гатчине, Аракчеев стал его цепным псом. Он создал гатчинскую артиллерию из ничего. Он ночевал в казармах, ел из солдатского котла, но и требовал от других невозможного.

— Оболенский говорил мне, что он бездушен, — вставила я.

— Бездушен? Это слишком мягкое слово, — фыркнул Строганов. — Он садист, Анна. Маниакальный садист, одержимый порядком. При Павле он был всесилен. Знаете, как он наводил дисциплину? Если солдат стоял во фрунте не идеально ровно или если его амуниция не блестела как зеркало, Аракчеев приходил в бешенство. Он не просто назначал шпицрутены. Он лично бросался на солдат. В припадке ярости он отгрызал им уши! Он зубами вырывал усы гренадерам, если те были плохо нафабрены!

Меня передернуло. Я знала об этих исторических фактах, но слышать это от очевидца было жутко. Психопат, дорвавшийся до неограниченной власти.

— И при этом, — продолжал Николя, качая головой, — он абсолютно неподкупен. В этом его страшная сила. Он не крадет из казны ни копейки. Он живет аскетом. Его невозможно соблазнить ни золотом, ни чинами, ни женщинами. Для него существует только Государь и параграф устава. Когда Павла убили, Аракчеев рвал на себе волосы. И теперь молодой Александр возвращает его. Почему? Потому что Александр боится. А Аракчеев — это идеальный сторожевой пес, который порвет любого заговорщика.

Строганов тяжело вздохнул и посмотрел на меня с искренней тревогой.

— Анна, дорогая моя... Вы умны, вы богаты, ваш салон — центр свободомыслия. Но будьте осторожны. Аракчеев ненавидит таких, как вы. Он ненавидит аристократию, умные беседы, французские книги и независимость. Для него любой человек, который не шагает в ногу и не застегнут на все пуговицы — враг государства. Если он возьмет силу, он растопчет ваш салон коваными сапогами.

Я молчала, переваривая эту информацию. Образ врага обретал плоть и кровь. Аракчеев был не просто интриганом. Он был фанатиком. А фанатики — самые опасные противники в любой эпохе.

— Спасибо, Николя, — я тихо коснулась его руки. — Я услышала вас. Я буду готова.

Он тепло накрыл мою ладонь своей большой, широкой кистью.

— Берегите себя, Анна. Вы выжили при Екатерине, спаслись от Павла... Не дайте этому гатчинскому капралу сломать вас.

Мы снова заговорили о пустяках, о