На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

— Именно, графиня, — сухо кивнул Каткарт. — Семнадцатого февраля, всего несколько дней назад, Андрей Яковлевич Будберг официально сложил с себя полномочия военного губернатора Санкт-Петербурга.

По библиотеке пронесся тревожный шепоток. Барон Будберг, блестящий дипломат и генерал, был человеком уравновешенным, умным и, что самое главное, предсказуемым. Он умел сглаживать углы.

— Поверить не могу, что Андрей Яковлевич ушел сам, — покачал головой Новосильцев. — В такой момент!

— В политике, мой юный друг, никто не уходит просто так, — я изящно раскрыла свой черный веер, обведя присутствующих холодным, проницательным взглядом. — Отставка военного губернатора столицы на фоне сенатского кризиса — это не совпадение. Это зачистка шахматной доски.

— Но для кого чистят доску, Анна Николаевна? — нахмурился князь Куракин.

Я не стала называть имен вслух. Мне было достаточно вспомнить свой недавний разговор с Николаем Строгановым о гатчинском капрале, отгрызающем солдатам уши. Граф Аракчеев. Пока молодые реформаторы спорили о правах и свободах, а старые сенаторы бились за свои древние привилегии, в тени Императора росла и крепла страшная, механическая сила, для которой не существовало ни дворянских грамот, ни театральных премьер.

С уходом Будберга пост военного губернатора оставался вакантным, и я ни секунды не сомневалась, что этот вакуум вскоре заполнят люди, готовые бездумно и жестоко исполнять волю тех, кто прячется за спиной неуверенного в себе монарха.

— Для кого бы её ни чистили, господа, — я плавно выпрямилась, возвращая на лицо маску безупречной светской хозяйки, — нам следует быть готовыми к тому, что весна в Петербурге будет холодной. А пока... не хотите ли выслушать, как чудесно перевели арии для оратории Гайдна? Говорят, музыка — лучшее лекарство от политических тревог.

Мужчины невесело усмехнулись, оценив мою иронию. Я направилась обратно в Малую гостиную, к дамам и разговорам о возвышенном, но мой ум уже лихорадочно выстраивал новые схемы. Кадровые перестановки начались. Большая игра входила в новую, опасную фазу, и мне нужно было срочно укрепить свои позиции, пока столичная сцена не покрылась льдом настоящей диктатуры.

глава двадцать девятая

Глава 29. Ледяные горы, кашемир и ярмарка тщеславия

Рождественский пост остался позади, и вместе с трескучими январскими морозами тысяче восемьсот третьего года в Петербург ворвался ослепительный, сумасшедший сезон зимних балов. Город, словно пытаясь забыть мрачные годы павловского режима, погрузился в безудержный праздник.

Днем, когда бледное северное солнце ненадолго выглядывало из-за свинцовых туч, эпицентром веселья становилась скованная могучим льдом Нева.

Я сидела в своей теплой, обитой бархатом карете, остановившейся на набережной, и с улыбкой наблюдала за традиционной русской забавой — катанием с огромных, искусно залитых ледяных гор. Прямо на речном льду высились сверкающие на солнце деревянные скаты. С хохотом, визгом и гиканьем нарядная публика и простой люд мчались вниз на небольших санках и специальных лубках. Мороз щипал за щеки, но адреналин согревал лучше любого вина.

— Трогай, Иван, — приказала я, налюбовавшись зрелищем. — Нам еще нужно заехать к модистке до театра.

Моя карета плавно тронулась с места. В Петербурге престиж дворянина определялся его уличным выездом, и мой статус хозяйки главного политического салона обязывал соответствовать. Мы передвигались цугом — карету тянула великолепная шестерка вороных рысаков. А позади, на запятках, стояли двое рослых лакеев-гайдуков. По негласным правилам столичного шика, они должны были носить легкие, расшитые золотом ливреи, демонстрируя богатство хозяев, несмотря на любой мороз.

Но мой внутренний человек из двадцать первого века бунтовал против такого изящного садизма. Я не желала, чтобы мои люди зарабатывали чахотку ради светских понтов. Поэтому под тонкими парадными ливреями моих гайдуков Жозеф по моему приказу вшил плотные овчинные безрукавки, а их щегольские треуголки были незаметно утеплены. Пусть Нарышкины и Шереметевы морозят свою дворню, а мои люди будут здоровы.

Улицы пестрели новыми нарядами. Император Александр I отменил нелепые запреты своего отца, и теперь Петербург жадно наверстывал упущенное. Столичные щеголи и денди мгновенно облачились в европейские новинки: запрещенные Павлом круглые шляпы-цилиндры, изящные фраки и немецкие камзолы. Впрочем, на двадцатиградусном морозе всю эту красоту приходилось прятать: мужчины кутались в тяжелые суконные шинели и роскошные бобровые шубы с высокими, скрывающими уши воротниками.

А вот женская мода представляла собой истинное испытание на выживаемость.

На смену тяжелым екатерининским фижмам пришел французский «нагой» стиль ампир. Дамы носили легкие, полупрозрачные муслиновые и батистовые платья с завышенной талией. На балах, в свете тысяч свечей, они выглядели воздушно, как античные нимфы. Но на петербургских улицах зимой этот муслин был равносилен самоубийству.

Спасались как могли. Я куталась в длинный, баснословно дорогой салоп — пальто-накидку без рукавов на густом собольем меху. Голову покрывал изящный теплый капор, а плечи надежно укрывала широкая, тончайшей работы кашемировая шаль. Без этого многослойного панциря добежать от кареты до подъезда Большого Каменного театра было просто невозможно.

Вечера начинались именно там, в Каменном театре. Мы слушали блестящую итальянскую оперу, переглядывались из лож, сплетничали в антрактах. Но истинная интеллектуальная жизнь кипела не в партере, а в салонах.

Моя библиотека по четвергам превращалась в центр литературных дебатов. Если в Зеленой гостиной играли в штосс, то здесь читали. Главной темой этой зимы стал журнал Николая Карамзина «Вестник Европы». Молодые офицеры и сенаторы до хрипоты обсуждали новые выпуски, читали вслух переводы европейских авторов и готовились издавать первые отечественные литературные альманахи. Рождалась новая русская культура, и я с наслаждением наблюдала за этим процессом из первого ряда.

Но главным испытанием на выносливость были балы.

Ночью, когда театры закрывали свои двери, бесконечная вереница карет тянулась к Зимнему дворцу или к парадным особнякам Строгановых и Нарышкиных.

Залы утопали в свете канделябров. Оркестры играли без устали. Мы открывали вечер торжественным, величавым полонезом, в котором участвовал сам Император. Затем следовал вальс — танец, всё еще казавшийся старшему поколению слегка скандальным из-за того, что кавалер смел обнимать даму за талию, но неумолимо завоевывающий сердца молодежи. А к полуночи паркет начинал дрожать от искрометной, лихой мазурки, в которой офицеры демонстрировали свою выправку и звон шпор.

Это великолепие длилось до четырех, а то и до пяти часов утра.

Я стояла у мраморной колонны во дворце Шереметевых, обмахиваясь веером, и чувствовала, как гудят ноги в атласных туфельках. Вокруг меня кружился калейдоскоп из батиста, бриллиантов, красных гусарских доломанов и золотых эполет.

Это была прекрасная, ослепительная ярмарка тщеславия. Общество танцевало, влюблялось, транжирило миллионы и обсуждало стихи Карамзина, не замечая, как за стенами дворцов сгущаются тени Аракчеева и как в далеком Париже Бонапарт уже кроит карту Европы для грядущих войн.

— Вы устали, Анна Николаевна? — ко мне подошел Александр Воронцов, предлагая бокал с прохладным лимонадом.

— Немного, дорогой, — я