На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

Беннигсен промокнул губы салфеткой. Его добродушная улыбка медленно растаяла, а холодные, умные глаза хищника впились в мое лицо. Стоявшие неподалеку дипломаты и офицеры, почувствовав смену настроения генерала, придвинулись ближе.

— Мои мысли заняты Европой, Анна Николаевна, — негромко, но так, чтобы его услышали все заинтересованные лица, ответил он. — Наш Амьенский мир, которым так восторгались некоторые прекраснодушные юноши в прошлом году... он мертв. Будущая война уже стоит на нашем пороге и дышит нам в затылок.

В буфетной повисла звенящая тишина. Стук вилок о фарфор прекратился.

— Война с Бонапартом? — тихо переспросил князь Чарторыйский. — Но из-за чего? Что стало искрой на этот раз?

Беннигсен горько и сухо усмехнулся.

— Мальта, господа.

— Мальта?! — эхом отозвались сразу несколько голосов.

— Именно, — генерал кивнул. — Переговоры между Лондоном и Парижем зашли в абсолютно глухой тупик. Англичане, вопреки договору, наотрез отказываются выводить свой флот и гарнизон с острова. Первый Консул Бонапарт в бешенстве. Он требует немедленной эвакуации, бряцает оружием и грозит десантом в Англию. Дипломатические ноты летают как пушечные ядра. Наш Государь пытается выступать посредником, но это бесполезно. Никто не уступит.

Я слушала Беннигсена, и мой внутренний историк лишь саркастично качал головой. Крошечный скалистый остров в Средиземном море. База рыцарей-иоаннитов, чьим магистром когда-то имел глупость провозгласить себя убитый император Павел.

— Мы будем воевать за Мальту? — мой голос прорезал тишину, прозвучав ровно, но с нескрываемой, колючей иронией. — Скажите мне, генерал, русские мужики пойдут умирать в европейских снегах из-за того, что английский адмирал и корсиканский артиллерист не могут поделить кусок скалы на юге?

Беннигсен посмотрел на меня с невольным уважением. Он прекрасно понял подтекст моего вопроса.

— Вы слишком умны, графиня, чтобы не понимать очевидного, — мягко, с расстановкой ответил он. — Мальта — это лишь формальный предлог. Спичка, брошенная в пороховой погреб. Англия не отдаст ключ к Средиземноморью. А Бонапарту не нужен мир. Ему нужна гегемония на континенте. Сегодня Мальта, завтра — немецкие княжества, а послезавтра он посмотрит на Восток. На нас.

— Значит, Третья коалиция неизбежна, — констатировала я то, что и так знала из учебников истории.

— Неизбежна, — подтвердил генерал. — И России придется сделать выбор. Сидеть на берегу и ждать, пока французские штыки окажутся у наших границ, или ударить первыми в союзе с британцами и австрийцами.

Светская толпа вокруг нас загомонила. Офицеры уже с горящими глазами обсуждали грядущие кампании, предвкушая чины, ордена и славу. Они еще не знали того, что знала я. Они не видели кровавого месива Аустерлица, не слышали стонов раненых на снегу Эйлау. Для них война пока была лишь красивой шахматной партией, разыгрываемой в теплых петербургских салонах.

Я отвернулась к окну, за которым ледяной ветер гнал по Миллионной улице колючую поземку.

Передышка закончилась. Парижский мир оказался именно тем, чем я его и называла — короткой паузой на перезарядку мушкетов. Стрелки часов на европейском циферблате неумолимо сдвинулись. Большая кровь приближалась, и теперь моей главной задачей было сделать так, чтобы в этой надвигающейся мясорубке выжили те, кто был мне дорог, а мои капиталы не сгорели в пламени новой, грандиозной европейской бойни.

глава тридцать третья

Глава 33. Столетие столицы, карусели и ловкие пальцы

Шестнадцатого мая тысяче восемьсот третьего года Петербург проснулся от грохота пушечного салюта со стен Петропавловской крепости. Городу, выстроенному Петром Великим на чухонских болотах и костях строителей, исполнялось ровно сто лет.

Впервые в своей истории столица отмечала официальный городской праздник с таким небывалым, поистине имперским размахом. Забыв на время о надвигающейся европейской войне и интригах Аракчеева, Петербург решил гулять так, словно завтра не наступит никогда.

С самого утра мы вчетвером — я, необъятная Вера Никитична и две мои сибирские племянницы, Наташа и Верочка — находились в самом центре торжеств.

Началось всё на Сенатской площади. Мы сидели в нашей открытой коляске, наблюдая за грандиозным зрелищем. Молодой Император Александр I, ослепительный в своем мундире, верхом на великолепном белом коне лично принимал военный парад. Гвардейские полки, чеканя шаг, шли мимо Медного всадника. На солнце сверкали штыки, кирасы и расшитые золотом знамена.

— Ах, тетушка Анна Николаевна! Вы только поглядите! — восторженно пищала Наташа, сжимая руки так, что побелели костяшки. — Какие кони! А офицеры-то, офицеры! Словно архангелы небесные сошли!

— Смотри, глаза не сломай, стрекоза, — добродушно, но зычно басила Вера Никитична, обмахиваясь кружевным зонтиком. — Красиво идут, ничего не скажешь. Не чета нашим тобольским гарнизонным. Вот бы нам такого архангела в зятья ухватить, а, Аннушка?

Я лишь снисходительно улыбалась, глядя, как ровные коробки батальонов проходят мимо царской свиты. Мой внутренний прагматик знал, что половине этих «архангелов» суждено сложить головы под Аустерлицем и Фридландом, но портить девочкам праздник своими мрачными пророчествами я не собиралась.

Когда парад завершился, центр народных гуляний переместился на Царицын луг — то самое место, которое позже назовут Марсовым полем. Туда мы отправились уже пешком, оставив коляску поодаль, потому что проехать сквозь ликующую толпу было физически невозможно. Сопровождал нас только верный Жозеф да двое дюжих лакеев, расчищавших путь.

Здесь царило совершенно иное, не парадное, а дикое, балаганное веселье. Огромный луг пестрел шатрами, наспех сколоченными дощатыми сценами и высокими каруселями, украшенными разноцветными лентами. В воздухе стоял невообразимый гвалт: кричали зазывалы, пиликали скрипки, ревели медведи на потеху публике, пахло жареными орехами, сбитнем и конским навозом.

Вечер стремительно вступал в свои права, и по всему лугу начали зажигать грандиозную иллюминацию. Тысячи бумажных фонариков и плошек с салом превратили площадь в море огней.

Девочки были в состоянии абсолютного экстаза. Для барышень, выросших в сибирской глуши, это зрелище превосходило любые сказки Шехерезады. Да и Вера Никитична, забыв про свой возраст и солидность, крутила головой во все стороны, то и дело ахая и крестясь на очередного глотателя шпаг.

Мы протискивались сквозь плотную толпу зевак к большому балагану, где выступали заезжие акробаты. Жозеф шел впереди, раздвигая плечами народ, но людское море смыкалось за ним мгновенно.

Вдруг нас плотно стиснула группа подвыпивших мастеровых и каких-то ряженых в пестрых колпаках. Возникла секундная давка. Кто-то сильно толкнул Веру Никитичну плечом.

— Осторожнее, ироды! — рявкнула сибирская матрона, отталкивая наглеца. — Совсем ослепли!

Толпа так же быстро рассосалась, как и возникла. Акробаты на сцене как раз выстроили живую пирамиду, и народ радостно захлопал.

Вера Никитична поправила сбившуюся на плечах тяжелую шаль, машинально опустила руку к поясу и вдруг замерла. Лицо её, обычно пышущее красным румянцем, стремительно побледнело.

— Ой, батюшки... — выдохнула она, хлопая себя по пышным юбкам. — Ой, Матерь Божья!

— Maman, что случилось?