На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

— Кошелек! — Вера Никитична набрала в грудь воздуха и выдала такой крик, что перекрыла даже визг скрипок в балагане. — Обокрали!! Бархатный ридикюль срезали, душегубы! А там же двести рублей ассигнациями и золотой крестик с изумрудами! Держите вора!

Она заметалась на месте, пытаясь высмотреть в толпе ряженых, но тех уже и след простыл. Девочки в ужасе прижали руки к щекам. Для сибирской помещицы двести рублей были весьма солидной суммой, а публичная кража — неслыханным потрясением.

Жозеф мгновенно метнулся в толпу, пробивая себе дорогу локтями, но шансов найти опытного петербургского щипача-марвихера на праздничном Царицыном лугу было меньше, чем иголку в стоге сена.

— Караул! В самой столице, средь бела дня, у честных людей добро режут! — причитала Вера Никитична, привлекая внимание зевак. — Аннушка, да что же это делается?!

Я подошла к ней, взяла под руку и властно, но спокойно сжала её локоть, заставляя прекратить истерику. Мой голос прозвучал как ведро ледяной воды.

— Успокойтесь, Вера Никитична. Перестаньте кричать, вы пугаете племянниц и смешите чернь.

— Но кошелек! Крестик! — всхлипнула она.

— Это Петербург, моя дорогая, — я усмехнулась, оглядывая сияющий огнями, шумный и грязный Царицын луг. — Город контрастов. На одной площади Император показывает блеск своих гвардейцев, а на соседней — ловкие люди демонстрируют блеск своих пальцев. Здесь нужно держать ухо востро, иначе украдут не только ридикюль, но и саму Империю, стоит лишь зазеваться.

Подошел запыхавшийся Жозеф и виновато развел руками.

— Ушли, мадам. Как сквозь землю провалились.

— Ничего страшного, — я невозмутимо отмахнулась. Для женщины, управляющей миллионным состоянием, двести рублей были ценой хорошей бутылки французского вина. — Жозеф, выдайте Вере Никитичне по возвращении домой триста рублей из моей личной кассы. А крестик закажем новый, у Карла Фаберже... то есть, у лучших ювелиров на Невском.

Я повернулась к притихшим сибирским родственницам.

— А теперь вытрите слезы. Праздник еще не окончен. Вон там, кажется, собираются пускать фейерверки. Идемте смотреть. И держите кошельки , девочки. Столица не прощает наивности.

И мы пошли дальше сквозь гудящую, пахнущую порохом, духами и потом толпу. Сто лет назад Петр Великий прорубил это окно в Европу топором, и сквозь него до сих пор сквозило — то имперским величием, то холодной, безжалостной воровской улицей. И я любила и ненавидела этот город именно за эту его первобытную, двойственную суть.

тридцать четвертая

Глава 34. Паруса Империи и японский пасьянс

К концу апреля тысяче восемьсот третьего года лед на Неве окончательно взломался, и река, сбросив зимние оковы, понесла свои свинцовые воды к Финскому заливу. Вместе со льдом из Петербурга уходила и политическая хандра. Столица внезапно заразилась новой, совершенно небывалой лихорадкой — океанской.

В моем салоне на Миллионной больше не спорили до хрипоты о вольных хлебопашцах или кознях графа Аракчеева. Теперь на ломберных столах, потеснив карты, лежали развернутые морские карты и глобусы. Империя готовилась к своей первой кругосветной экспедиции.

Двадцать седьмого апреля в Зеленой гостиной было особенно многолюдно. Центром притяжения в этот вечер стал человек, одно присутствие которого заставляло дам затаить дыхание, а мужчин — почтительно умолкнуть.

Камергер Двора Его Величества, один из руководителей Российско-американской компании, Николай Петрович Резанов.

Высокий, с тонкими, аристократическими чертами лица и горящим, почти фанатичным взглядом. Всего полгода назад он овдовел, и печать этой трагедии еще лежала на его благородном лице, но амбиции и масштабные государственные замыслы заставляли его двигаться вперед с удвоенной силой. Именно он был назначен первым послом России в Японию и соруководителем грядущего плавания наравне с капитан-лейтенантом Иваном Крузенштерном.

— Лед тронулся, господа! Причем не только на Неве, но и в министерских кабинетах, — воодушевленно рассказывал Резанов, стоя у камина. В его руках изящно покачивался бокал с вином. — Еще четвертого марта министр коммерции Николай Петрович Румянцев представил Государю подробнейшие записки. Торговля с Китаем и Японией — вот наш ключ к Тихому океану! Хватит нам переплачивать британским купцам. Мы сами свяжем Русскую Америку, Камчатку и азиатские рынки.

— Но на чем вы поплывете, Николай Петрович? — подал голос молодой князь Гагарин. — Говорят, наши казенные верфи не способны дать корабли, годные для мыса Горн?

— Вы правы, князь, — Резанов победно улыбнулся. — Поэтому мы не стали ждать милостей от бюрократов. Капитан-лейтенант Лисянский в прошлом месяце блестяще завершил сделку в Лондоне. Мы купили два прекрасных британских шлюпа! Шестнадцатипушечный «Леандр» и четырнадцатипушечную «Темзу».

— Английские названия режут русский слух, — заметил кто-то из дипломатов.

— Они уже переименованы высочайшим указом, — гордо ответил Резанов. — «Надежда» и «Нева». Согласитесь, звучит куда символичнее для первого русского шага в Мировой океан.

Я стояла у колонны, слушая его бархатный, уверенный голос, и по моей коже бежали мурашки, не имеющие никакого отношения к сквознякам. Мой мозг из двадцать первого века услужливо подбрасывал мне факты, от которых захватывало дух. Я смотрела на Николая Резанова и слышала не звон хрустальных бокалов в петербургской гостиной, а пронзительные аккорды рок-оперы Алексея Рыбникова. «Юнона и Авось».

Я знала всё, что его ждет. Знала о тяжелейшем, изматывающем переходе, о его жестоких ссорах с Крузенштерном, когда они будут общаться друг с другом только записками, находясь на одном корабле. Знала о провале дипломатической миссии в закрытой Японии. И, конечно, знала о жаркой Калифорнии, о юной Кончите Аргуэльо и о той трагической, смертельной лихорадке, которая свалит этого блестящего человека в сибирском Красноярске на пути домой. «Я тебя никогда не забуду... Я тебя никогда не увижу...»

Отогнав наваждение, я плавно подошла к образовавшемуся кружку. Толпа почтительно расступилась, пропуская хозяйку.

— А кто же поведет «Надежду» и «Неву» сквозь штормы, Николай Петрович? — спросила я, с улыбкой глядя на Резанова. — Надеюсь, вы не станете набирать команду по рекрутскому набору из крестьян, ни разу не видевших соленой воды?

— Обижаете, графиня! — Резанов почтительно поклонился мне. — Кадровый вопрос решен окончательно. Только добровольцы! Вы не поверите, Анна Николаевна, но отбоя от желающих нет. Нам пришлось даже отказывать многим офицерам, которые рвались в экспедицию ради славы, но не имели нужной выдержки. Мы отсеяли всех сомнительных. В море пойдут только лучшие, самые стойкие матросы и офицеры русского флота.

— А что же Япония? — я изящно раскрыла веер. — Это закрытое государство. Вы думаете, они примут русского посла с распростертыми объятиями?

Глаза Резанова хитро блеснули. Он сделал шаг ко мне, понизив голос так, чтобы слышали только ближайшие собеседники:

— Для этого у нас припасен особый козырь, графиня. Именно сегодня, двадцать седьмого апреля, в Петербург из Иркутска прибыла весьма необычная группа.

—