На переломе веков - Алексей Сергеевич Фирсов

— Именно так, мадам. Японские моряки, потерпевшие крушение и спасенные нашими людьми. Мы везем их домой. Возвращение спасенных подданных вместе с богатыми дарами — это наш дипломатический ключ, которым мы откроем двери к императору Японии.

Я смотрела на его одухотворенное лицо. Этот человек верил в свою миссию свято и безоговорочно. Он был настоящим строителем Империи — не тем канцелярским червем, что выслуживает ордена в министерствах, а тем, кто готов глотать цингу и штормовую соль ради того, чтобы русский флаг взвился на другом краю земли.

— Николай Петрович, — я мягко коснулась его рукава, и мой голос зазвучал с той теплотой и искренностью, которую я редко позволяла себе на публике. — То, что вы задумали — это великое дело. Завтра мой управляющий Жозеф передаст в контору Российско-американской компании весьма солидный вексель. Считайте это моим личным вкладом в оснащение «Надежды» и «Невы».

Резанов замер. Пожертвования от частных лиц, тем более от влиятельнейшей вдовы Воронцовой, были не просто деньгами — это был знак высшего покровительства в светских кругах.

— Анна Николаевна... У меня нет слов, чтобы выразить вам свою благодарность, — он склонился и с чувством поцеловал мою руку. — Ваше имя будет вписано в судовой журнал нашей экспедиции.

— Мне не нужна слава в судовых журналах, Николай Петрович, — я чуть грустно улыбнулась, глядя в его умные, обреченные на вечную историческую память глаза. — Мне просто нужно знать, что корабли, уходящие от наших берегов, обязательно найдут свою гавань. Берегите себя там, на краю света. Океан не прощает ошибок, а история... история иногда бывает слишком жестока к героям.

Резанов выпрямился, удивленный моей внезапной меланхолией, но затем ободряюще улыбнулся.

— Мы вернемся с триумфом, графиня. И привезем вам лучшие шелка из Японии и Китая!

Он вернулся к обсуждению карт с дипломатами, а я отошла к окну. В темном стекле отражались отблески свечей. Девятнадцатый век расправлял паруса. Россия шагала за океаны. И пусть я знала, чем закончится путь этого прекрасного, гордого камергера, я была счастлива, что смогла бросить свою золотую монету на алтарь этой великой, безумной мечты.

глава тридцать пятая

Глава 35. Огнедышащие шары и небесные долги

Лето тысяче восемьсот третьего года выдалось в Петербурге на редкость жарким, но главная лихорадка, охватившая столицу, не имела никакого отношения к погоде. Город, едва проводивший экспедицию Резанова и Крузенштерна покорять Мировой океан, внезапно обратил свои взоры в небо.

Началось всеобщее, абсолютно безумное помешательство на воздухоплавании.

Мой внутренний человек из двадцать первого века, привыкший к трансатлантическим перелетам на комфортабельных «Боингах», мог лишь снисходительно улыбаться, глядя на этот ажиотаж. До этого лета полеты в России находились под строгим, непререкаемым запретом. Еще в 1784 году прагматичная Екатерина Великая, опасаясь пожаров в деревянном Петербурге, категорически запретила пускать в небо «огнедышащие шары».

Но времена изменились. Молодой, жадный до европейских новинок Император Александр I лично дал высочайшее разрешение на гастроли настоящей парижской звезды — аэронавта Андре-Жака Гарнерена. Бывший инспектор французской революционной армии, шоумен и первый в мире человек, прыгнувший с парашютом, прибыл в русскую столицу с одной простой, но гениальной коммерческой целью: выкачать как можно больше денег из скучающей и сказочно богатой русской аристократии.

Двадцатого июня мы с Амалией и сибирскими племянницами отправились в сад Первого Кадетского корпуса на Васильевском острове.

Ажиотаж был колоссальным. Гарнерен заламывал за билеты немыслимые цены: два рубля серебром за место в толпе, и до двадцати пяти рублей — за ложи у самого старта. Разумеется, я выкупила лучшие места. Сад не смог вместить и десятой доли желающих, люди висели на заборах и сидели на крышах соседних домов. Присутствовал весь цвет общества во главе с Императором.

Ровно в полдень огромный, ярко расписанный шелковый шар, наполнившись горячим газом, дрогнул и начал величественно отрываться от земли. В изящной плетеной корзине стоял сам Гарнерен со своей очаровательной супругой Жанной-Женевьевой, которая приветственно махала толпе шляпкой.

Толпа ахнула. Люди крестились, дамы падали в обмороки, мужчины кричали «Ура!». Для них это была настоящая, первобытная магия — человек попрал законы земного тяготения! Шар плавно проплыл над крышами, над сверкающим устьем Невы и скрылся из виду, благополучно приземлившись позже в районе Охты.

Я смотрела в небо, и, признаться честно, сквозь мой цинизм тоже пробилось легкое чувство щемящего восторга. Это был первый шаг человечества к звездам, сделанный из холста, веревок и горячего воздуха.

Разумеется, после первого триумфа Гарнерен решил ковать железо пока горячо. Он объявил, что готов взять в корзину первого русского пассажира. Цена билета за эту сомнительную привилегию составила астрономическую сумму — две тысячи рублей серебром. За эти деньги можно было купить небольшую деревню.

Желающих долго не находилось. Одно дело — хлопать французу с безопасной земли, и совсем другое — самому лезть в шаткую корзину под куполом, наполненным взрывоопасным газом.

Но герой нашелся.

В середине июля в моем салоне на Миллионной улице было особенно шумно. В центре Зеленой гостиной, держа в руке бокал с шампанским, стоял 62-летний генерал Сергей Лаврентьевич Львов — прославленный ветеран, герой штурмов Очакова и Измаила. Генерал славился на весь Петербург двумя вещами: безумной храбростью и тем, что жил абсолютно не по средствам, вечно утопая в кредиторах.

— Да, господа, я лечу! Заплатил этому французу его две тысячи! — громогласно вещал седой генерал, наслаждаясь произведенным фурором.

— Помилуйте, Сергей Лаврентьевич! — ахнул князь Куракин. — Зачем вам на старости лет шею ломать? Там же дышать нечем!

Львов лихо подкрутил седые усы, обвел взглядом притихшую гостиную и выдал фразу, которая на следующий же день разлетелась по всем петербургским дворцам:

— Эх, князь! Я был в кровавых сражениях, играл по-крупному за карточным столом, наконец, до беспамятства любил одну полячку... и все-таки по-настоящему сильных ощущений в этой жизни так и не испытал! Хоть на старости лет посмотрю на вас всех сверху вниз!

Зал взорвался хохотом. А известный столичный рифмоплет граф Хвостов, сидевший за карточным столом, тут же макнул перо в чернильницу, нацарапал что-то на салфетке и, поднявшись, продекламировал:

Генерал Львов Летит до облаков Просить богов О заплате долгов!

Эпиграмма была настолько точной и ядовитой, что даже сам генерал хохотал до слез, ничуть не обидевшись.

Восемнадцатого июля (или тридцатого по новому стилю) состоялся этот исторический полет.

Генерал Львов взошел в корзину монгольфьера при полном параде: в расшитом золотом мундире, при всех орденах и лентах, гордо размахивая флагом. Когда шар рванулся ввысь, толпа взревела.

Однако полет оказался суровым испытанием. Аэростат стремительно набрал высоту более двух с половиной километров. Внизу стояла июльская жара, но там, наверху, температура упала