Высота памяти 1 - Роман Тард

Я хотел было подсказать ещё что-то, но Лунин покосился — и я отошёл. Здесь работа уже пошла без меня. Если бы я остался над душой, всё превратилось бы в соколовскую затею, которую терпят до первого удобного случая. Старшина сделал из неё свою смену и своих людей.

* * *

Первую ночь регламент никто, кроме нас, всерьёз не принял.

Мальчишки-мотористы обходили семь точек с показной старательностью: делали, потому что старшина велел, а не потому, что верили. Ворчали тихо, чтоб Лунин не слышал, но я слышал: «барская затея», «лётчику делать нечего», «сами бы попробовали в две руки». Старый моторист не ворчал. Он поставил фамилию в первой графе, время — во второй, а в третьей вместо галочки написал: «трос чист». Лунин посмотрел и велел остальным писать так же — что именно увидели.

Самый языкатый, конопатый, выразился при мне прямо: летали, мол, деды без красных клеток, и мы полетаем, а барину виднее. Лунин услышал.

— Деды по карте работали, — сказал он. — Ты карту потерял по дороге. Теперь вот эта. Не нравится — найди старую.

Конопатый уткнулся в масляный фильтр.

Он и доказал. Наутро.

Молодой моторист, тот, что ворчал громче всех, шёл по красным графам на машине Хромова — нехотя, для подписи. Снял сетку масляного фильтра, промыл её в жестянке с бензином и уже собирался ставить обратно, когда на дне жестянки блеснула тонкая серебристая спираль. Он позвал Лунина не громко, а как зовут, когда сами ещё не поверили. Старшина поддел находку ногтем, растёр между пальцами и велел принести чистую белую тряпку. На ней нашлись ещё две крупинки.

Лунин не стал гадать, подшипник это, палец или шестерня. Металл пришёл из мотора — этого хватало.

Машину сняли с вылета. Хромов летел бы на ней через час.

Он пришёл, когда капоты уже сняли и Лунин с фонарём выбирал, с какой стороны подступаться к мотору. Увидел красную черту поперёк номера в ведомости и сперва не понял.

— Это чего?

Лунин показал на зачёркнутый номер.

— Не летишь.

— Как не лечу? Дежурство моё.

Старшина показал ему белую тряпку. На масле серебрились две точки — такие мелкие, что их можно было принять за песок, если очень хотелось лететь.

Хромов посмотрел на них, потом на машину. Неделю назад он бы обрадовался отсрочке; теперь ему было стыдно остаться на земле, когда другие поднимутся. Он обошёл крыло, провёл ладонью по борту и вернулся.

— Она же вчера ровно работала.

— И сегодня заведётся, — сказал Лунин. — Может, даже взлетит. Дальше проверять станешь?

— На чём мне тогда?

Свободной машины не было. Это и оказалось ценой, которой в моих семи строках не помещалось: не только сон техников, но и один ствол в строю. Я мог сказать, что живой лётчик дороже вылета. Слишком правильные слова, особенно когда лететь вместо него предстояло другим.

Я встал между ним и снятым капотом.

— Сегодня останешься. На следующем вылете пойдёшь со мной. Если Лунин даст машину.

Хромов резко глянул на меня — решал, не отбираю ли я у него место после истории с Кравцовым. Потом снова посмотрел на стружку.

— Если даст, — повторил он.

Не согласился. Не спорил. Взял у конопатого ведро с грязным бензином и понёс к яме, освобождая руки тем, кто разбирал его мотор.

Молодой моторист держал стружку на ладони и смотрел на неё, как на вынутую пулю. Потом поднял глаза на меня — уже без вчерашней насмешки — и попросил карандаш. В графе «масляный фильтр» написал не галочку, а «металл; снята». И расписался полностью.

В следующую ночь семь точек обходили уже иначе. Пустых клеток не прятали общей подписью; если не успевали, машина оставалась в красной строке.

Машину Хромова вернули в эту строку только к вечеру. Лунин не стал чинить мотор догадкой: его сняли и отставили до разборки, а с машины, которой после налёта уже не собрать правую плоскость, переставили другой. Лебёдка над козлами скрипела весь день. Хромов работал вместе с мотористами — подавал ключи, таскал пустые вёдра, крутил ручку запуска после установки. Под конец у него руки были чёрные до локтей, а злость прошла.

Новый мотор сначала прокрутили без запуска, потом дали ему поработать на малом газу. Лунин слушал каждый цилиндр, дважды снимал свечи и не подпускал Хромова к кабине, пока не проверил фильтр после пробы. Лишь тогда перечеркнул красную черту и велел записать в старой карте номер переставленного мотора. Семь граф не сделали исправный двигатель из больного. Они заставили вовремя отставить больной и заплатить за замену целым рабочим днём.

Об эффекте говорить было рано. За одну ночь порядок не делает старые моторы новыми. Но первый дефект он поймал до вылета, а не после: тонкая стружка осталась на ветоши, Хромов — на земле. Пока это было всё доказательство. Для войны и этого хватало.

Гришин заметил перечёркнутый вылет, жестянку и новую ведомость. Глянул в сводку исправности, буркнул, ни к кому:

— До вылета поймали. — Постучал костяшкой по бумаге. — С чего бы.

— Лунин приоритеты в карте отметил, — сказал я. — Семь опасных мест. Пустая графа — машина не идёт.

— Лунин, — повторил Гришин и посмотрел на меня. — Хорошо, что Лунин. Лунину — благодарность в приказе. А ты, Соколов, если ещё что надумаешь — сначала покажи ему, потом мне. Как договорились.

Он не отпустил меня сразу. Перевернул сводку, нашёл число исправных и ткнул в него карандашом.

— Семь было. Стало шесть. Это я сейчас вижу. А то, что седьмая когда-нибудь не упадёт, пока не вижу. Завтра у меня прикрытие колонны. Одной машины не хватает.

— Знаю.

— Нет, — сказал Гришин. — Знает тот, кто решает, кем закрыть дыру. Ты предлагаешь порядок — считай не только спасённое. Считай, что из-за него сегодня не сделано.

Я назвал Хромова и его машину. Назвал две работы, которые Лунин отложил ради красной очереди. На третьей запнулся: створку капота помнил, мутный прицел — нет. Лунин, стоявший у входа, добавил сам.

Гришин выслушал.

— Вот теперь разговор. Сколько отказов предотвратите, не обещай. Не знаешь. Через неделю сведём: сколько сняли до вылета, сколько вернулось неисправными, сколько часов съели. Если окажется, что вы только бумагу красите, я эту бумагу первый в печку суну.