Высота памяти 1 - Роман Тард

Он произнёс это раньше меня. Гришин постучал карандашом по его строке.

Канал, заданный после разговора с Веселовым, заработал: наблюдение, техник, командир. Не тайная тропа мимо папки — обычная ответственность по цепочке.

Цену за это платили не словом. Платили сном.

Лунин, старый моторист и двое мальчишек третью ночь спали урывками, привалившись на час к колесу и вскинувшись от собственного всхрапа. Днём латали боевое, ночью закрывали красные графы, перед рассветом делали короткий отсев. Пальцы были в ссадинах и масле, въевшемся в трещины кожи. Младший однажды уснул стоя, с отвёрткой в руке у раскрытого капота; старик вынул отвёртку, докончил за него крепление панели и только потом разбудил: иди, поспи час.

За новый порядок платили ещё и тем, что откладывали. На одной машине не успели сменить помятую створку капота — привязали и оставили до вечера. Другую, с мутным стеклом прицела, отдали в самый конец очереди: летать могла, драться хуже, но тросы и мотор у неё были чистые. Лунин ругался над каждым таким выбором, потом сам ставил номер в порядок работ. Красные семь не прибавили рук. Они только не позволяли тратить последние руки дважды на одно и забывать то, от чего машина падает.

* * *

Первого июля, за полночь, по цепочке прошло глухое, спешное: боевая тревога. Пост наблюдения услышал моторы с запада; идут к нам или пройдут над нами, никто пока не знал.

Поле поднялось разом. Взревел, чихнув, первый мотор. За ним второй. Забегали тёмные фигуры. Лязгало железо. Кто-то в темноте выкликал по фамилиям дежурное звено. Пахло бензином, выхлопом, разбуженной ночью.

Хромов пробежал мимо к своей машине, на ходу натягивая шлемофон, — заспанный, встрёпанный, молчащий. Я поймал его за рукав.

— Машина верная. Семь точек — все, сам смотрел. Держись за мной, смотри назад, вперёд не лезь.

— Понял.

Он побежал дальше.

Я стоял у машины Хромова — той самой, с которой сняли стружку. Теперь красные клетки проверит не стоянка. Проверит вылет, в котором ошибку исправить нечем.

Я провёл ладонью по холодному, мокрому от росы борту. Проверено. Все семь. Больше я сделать не мог.

Дальше — небо.

Глава 8

«Книга в планшете»

Ночью аэродром слепнет.

Днём ты видишь поле, посадочное «Т», соседа на взлёте, лес по краю. Ночью остаётся чёрный провал, в котором где-то земля, где-то небо, а граница между ними угадывается только по тому, что в одной половине темноты есть редкие звёзды, а в другой нет. Летать в таком человеку на «ишаке» — без локатора, без прожекторной наводки, с фарой, которой нет, — значит спорить с темнотой на то, кто первый ошибётся.

Тревогу подняли в начале второго — по-настоящему, не как в прошлую ночь, когда немец прошёл стороной и мы простояли у машин до рассвета впустую. Над полем, высоко, ровно и чуждо гудели чужие моторы. Не наши: у наших звук тянется ровно, на одной ноте, а у этих — сытый гул с перекатом, толчками, будто по небу катили тяжёлую бочку. Бомбовозы. Шли на что-то в тылу — на станцию, на переправу, — и путь их лежал над нами.

Подняли дежурное звено. Меня — в нём, ведущим пары, и Хромова за мной.

— Соколов, — Гришин перехватил меня у машины, сунул в темноте руку на плечо, нашёл, сжал. — В драку не лезь. Не увидишь ты его толком. Отпугнуть, сорвать заход — и целыми домой. Живые машины мне нужнее сбитого бомбовоза. Понял?

— Понял.

— Садиться будете на костры. Три костра — старт. Не промахнись мимо земли.

Мотор я запустил с полуоборота. Ночью это слышишь иначе, чем днём: днём мотор — один из полусотни звуков, ночью он один на всё. Он взял ровно, без чиха, без переклички по цилиндрам. Вчера его осмотрели по красной строке; сегодня он работал. Связывать одно с другим было приятно и рано.

У Хромова стоял мотор, переставленный с разбитой машины. Лунин держал ладонь у капота, слушал, пока стрелка давления не успокоилась, и только тогда ударил по борту: иди. Хромов дал обороты. Мотор выдержал пробу на земле; всё остальное ему предстояло доказать наверху.

К краю поля вынесли ещё две жестянки с керосином. Если мы вернёмся, их зажгут рядом с тремя кострами старта. Если не вернёмся к условленному времени, погасят: держать свет для немецкого штурмана никто не собирался. Гришин повторил это Хромову отдельно, заставил назвать время обратно и лишь после отпустил. Ночью приказ проверяли не кивком, а повтором.

Взлетали по узкой дорожке костров, на ощупь, задирая нос в черноту. Земля ушла — и не стало ничего: ни горизонта, ни низа, ни верха, только приборы, тускло-зелёные от подсвета, да гул. Авиагоризонта на «ишаке» не было. Положение машины приходилось собирать по частям: указатель поворота со скольжением, скорость, вариометр, высотомер, компас. Один прибор мог соврать или запоздать; вместе они хотя бы не врали одинаково.

— Второй, слышишь? — спросил я.

Сначала был только треск. Потом пробился Хромов:

— Слышу. Плохо.

— Держи мой огонь. Потеряешь — не ищи разворотом. Курс на поле, высота тысяча.

Он повторил курс и высоту. Я увидел его выхлоп справа и чуть ниже — там, где велел. Ночь уже отняла у нас половину способов держаться вместе; оставшуюся половину надо было не тратить на догадки.

* * *

Их я нашёл по выхлопам.

Впереди и выше, в черноте, вспыхивали и гасли короткие синие язычки — патрубки бомбовозов плевали огнём в такт моторам. Три пары. Шли строем, тяжело, уверенно, как ходят те, кого давно никто не трогал по ночам.

Я довернул. Хромов — за мной; в наушниках трещало его дыхание.

— Второй, не стрелять, пока не увидишь мою трассу. После очереди — вниз и влево. Повтори.

Ответ пришёл с провалом в середине, но смысл сохранился. Я не знал, сколько он понял из слов и сколько прочитал по моей машине. Этого должно было хватить на один заход.

Дистанция. Ещё ближе. Синие язычки росли, дрожали, звали.

Бей.

Я нажал. ШКАСы вспороли темноту трассой — двумя злыми плетьми раскалённого света. Ночью трасса не ниточка, как днём. Ночью это плеть. И по ней немец видит тебя всего, до заклёпки. Я знал. Всё равно бил.

Трасса ушла к переднему. Лизнула борт. Мимо. Довернул. Ещё очередь. Мимо. Темнота съедала прицел, машина плясала, дистанцию на глаз в ночи