Высота памяти 1 - Роман Тард

— Ладно, — сказал Гришин. — Попробуем. Не пойдёт — брошу, и чтоб больше я про это не слышал. — Он поднялся, давая понять, что решено, но у самого выхода задержался. — Только гляди, Соколов. Красная очередь была внутри старого регламента: техника, Лунин, моё хозяйство. А это уже разговор про то, как воевать. По строевой части. Такое замечают выше.

— Пусть замечают.

Дёмина мы нашли у машин. Он выслушал, пролистал свободные страницы планшета и спросил:

— Вы будете разбирать или допрашивать?

— Разбирать.

— Тогда первый круг вопросов ведёшь ты. На тебя сердиться уже привыкли. Я записываю и переспрашиваю там, где два ответа не сходятся.

— Идёт.

— И никакого «все видели». Кто видел — тот и говорит. Остальные молчат.

Гришин кашлянул в кулак, пряча усмешку.

— Вот потому, Дёмин, тебя и позвали.

* * *

Первый разбор по-новому вышел коряво и зло. От машин тянуло горячим маслом; остывающие цилиндры щёлкали за спинами, отсчитывая время до койки.

Лётчики стояли неровным полукругом, невыспавшиеся, и на каждый мой вопрос отвечали так, будто я клещами тянул им зуб. «Сколько было?» — «Ну, шесть». — «Точно шесть или „ну, шесть“?» — «Да не считал я их поголовно, товарищ младший лейтенант, мне там не до переписи!» Кругом посмеивались, кто-то в голос.

— На кой это, товарищ младший лейтенант? — не выдержал один, из старших по возрасту, с прокуренным сиплым голосом. — Летали без писанины и дальше полетаем. Немца бумагой не собьёшь.

— Бумагой — нет, — сказал я. — А тем, что на ней записано, — может, и собьёшь. Дальше. С кем шёл в паре, с какой высоты бил?

Он сплюнул себе под ноги, но ответил — деваться было некуда, все стояли и слушали. Я не спорил и не давил. Шёл по тем же вопросам с каждого по очереди: сперва про сегодняшний бой, потом, пока не стёрлось, про вчерашний и позавчерашний. Дёмин пристроился на ящике с планшетом на коленях и писал быстро, разборчиво. Когда человек начинал пересказывать чужое, карандаш останавливался.

— Это сам видел?

— Слышал после посадки.

— Тогда не в эту графу.

На третьем человеке две версии столкнулись.

Один доложил, что зажёг «мессера»: тот задымил и упал за холмами. Обычное дело, никто и бровью не повёл — записали. Но следующий лётчик, дравшийся в том же углу неба, на тот же самый вопрос ответил иначе. Никто там за холмы не падал. Был один подбитый, тянул на запад, дымил слабо и садиться не собирался — этого он вёл глазами сам, до самой границы видимости, и машина ушла своим ходом.

Два доклада об одном немце легли в тетради рядом. И не сошлись.

Стало очень тихо. Первый лётчик побагровел, набычился.

— Ты на что намекаешь? — начал он, не то Дёмину, не то мне.

— Никто ни на что. — Я повернул тетрадь к нему. — Пишем как есть. Один подбит, уход на запад, не подтверждён.

Я не стал добивать покрасневшего. Незачем. Командование ещё могло проверить землю и донесения постов, но в нашей тетради падения никто не видел. Дёмин перечеркнул «сбит» и написал: «подбит, ушёл на запад». Лётчик проследил за карандашом и больше за весь разбор на меня не посмотрел. Одного недоброжелателя я себе тем вечером приобрёл точно.

Под конец карандаш Дёмина задержался над тремя соседними строками.

— Слушайте. А ведь приём повторяется.

— Кто?

— Да этот приём. Вот. — Он развернул планшет, будто мы могли через всю стоянку разглядеть его строчки. — Три боя, три дня, разные наши люди. Пара приходит от солнца, одна машина бьёт по замыкающему и сразу вверх, вторая висит выше, страхует, в свалку не лезет. Не двое дерутся. Двое работают. По часам. Может, одна группа. Может, одинаковая школа. Но приём один.

— Так это они мне хвост располосовали, — сказал лётчик со свежими дырами в стабилизаторе. — Я ведущего увидел, а второй всё время был выше. Думал, ещё один к свалке идёт.

Никто не посмеивался больше. Полукруг стоял и смотрел на дёминский планшет так, будто на нём проступило лицо.

Я знал такой рисунок ещё по переправе и держал его в уме отдельно от прочих. Тетрадь не могла сказать, один это мастер или несколько одинаково обученных пар. Она показывала только повторяемый приём. Этого хватало, чтобы готовить встречу; не хватало, чтобы придумать противнику лицо.

Я дал планшету пройти по рукам и только тогда предложил:

— Значит, и мы можем встать по-своему. Раз они ходят парой и от солнца — посадить туда, повыше и со стороны солнца, свою пару. Не в общую свалку. Ждать. Придут по этому рисунку — а там уже мы.

Гришин взял планшет, ещё раз прочёл три строки и ткнул пальцем в слово «выше».

— Завтра проверим, — сказал он. — Одну пару в свалку не отдам. Подержу над замыкающими. Если немец сменит приём — тоже запишете. Вот это уже разбор.

* * *

На следующий день Гришин исполнил обещание без речей. Четвёрку пустил над переправой на обычной высоте, а нас с Хромовым придержал выше и правее, ближе к солнечной стороне. Внизу блестела вода, по наплавному мосту ползли последние машины; над ними четыре «ишака» ходили широким кругом. Мы держались отдельно, не спускаясь к ним даже тогда, когда в эфире дважды крикнули о точках на западе.

Точки пришли не с запада. Они появились между солнцем и верхним краем козырька — две, одна чуть выше другой. Если бы мы шли внизу со всеми, я увидел бы их уже в пикировании. Теперь они оказались почти на нашей высоте и должны были пройти через нас, чтобы достать замыкающего.

— Хромов, справа. Пара. Держись.

— Вижу.

Немецкий ведущий начал опускать нос. Я довернул ему навстречу, показывая, что его заметили; Хромов остался сзади и выше, на своём месте. До стрельбы было далеко. Немцы не полезли. Ведущий выровнялся, переложил машину в набор, ведомый повторил, и оба ушли на запад, сохранив высоту. Хромов качнул крылом и потянулся следом.

— Не гонись. Низ остаётся без крыши.

Он вернулся на место. Мы ещё двадцать минут ходили над четвёркой, пока её не сменили, и больше никого не встретили.

На земле Гришин сказал: «Сорвали заход». Я ответил, что, может быть, никакого