Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

За окном свет больше не падал прямо на зелёное сукно. Надписи на корешках книг потемнели, серые и зелёные полосы тесьмы почти перестали различаться. День приближался к вечеру быстрее, чем наш разговор — к полному пониманию моего положения.

— Мой служащий доставит вас и бумаги в дом, — сказал Лапшин. — Прасковья Ивановна ожидает там.

Он позвонил в колокольчик. Служитель вошёл почти сразу. Фёдор Иванович распорядился готовить экипаж и уложить переданные бумаги вместе с моим дорожным багажом. Комната пришла в движение. Связки исчезали со стола одна за другой. Мешок с деньгами завернули в плотную ткань. Личные бумаги уложили отдельно от деловых книг. Я оставил при себе завещание и ключи.

Железная связка оттягивала карман сюртука и постукивала при каждом шаге. После нескольких движений один из ключей повернулся поперёк и упёрся зубцами в бедро. Собственность напоминала о себе настойчивее, чем прежние банковские приложения, и не имела настройки уведомлений.

Лапшин проводил меня до передней.

— Не забудьте: в пятницу, к десяти часам.

— Кафедральный собор. Парадная форма.

Я повторил самое главное. Фёдор Иванович протянул руку. Его рукопожатие было коротким и сдержанным. Всё, что входило в его обязанности, уже находилось у меня: дом, закрытая мастерская, бумаги, деньги и несколько имён людей, к которым я пока не собирался обращаться.

На улице стало прохладнее. Экипаж ждал у крыльца. Книги и дорожную сумку уже закрепили сзади. Служащий Лапшина проверил ремни, потом проверил их второй раз. Видимо, документы душеприказчика тоже не должны были пострадать после того, как покидали его дом. Я поднялся внутрь, сел и вынул ключи из кармана. На ярлыках стояли названия помещений, которых я никогда не видел.

Типография могла подождать с решением о своём будущем. Сегодня мне требовалось лишь убедиться, что она существует, закрыть двери и найти комнату, где никто не станет спрашивать, каким был Алексей Николаевич Ветров до Америки. Я постучал по стенке экипажа. Лошади пошли, и ключи тяжело качнулись в моей ладони.

Глава 6

Экипаж остановился перед широким двухэтажным домом. Ворота занимали едва ли не половину фасада, поэтому с первого взгляда владение больше напоминало место, куда привозят товары, чем дом, в котором люди садятся ужинать и обсуждают погоду. Нижние окна стояли близко друг к другу; два окна закрывали ставни. Солнце уже ушло за крыши, но над улицей ещё держался тёплый свет. Пыль, весь день лежавшая на камнях, пахла лошадиным навозом.

Служащий Фёдора Ивановича спустился первым. Извозчик принялся развязывать ремни на багаже, а я выбрался на улицу и вынул связку ключей. За время поездки железо нагрелось в кармане. Надписи на одних ярлыках читались хорошо, на других чернила истёрлись до серых следов. Я перебрал ключи, стараясь угадать нужный по размеру двери. Большой выглядел убедительнее остальных, но убедительность ещё не делала его подходящим. После третьей попытки служащий протянул руку.

— Позвольте, Алексей Николаевич.

Я отдал ему связку. Он сразу выбрал ключ с плоской бородкой, вставил его в замок и повернул с усилием. За дверью скрипнула задвижка, но сама дверь не открылась. Служащий навалился плечом. Нижний край прочертил полосу по полу, и только после этого нам позволили войти. Первый урок владения недвижимостью оказался понятен без объяснений: правильного ключа недостаточно. Требовалось ещё знать, куда приложить плечо.

Передняя была небольшой и уже тёмной. Пахло старой бумагой, деревом, пылью и типографской краской. Последний запах отличался от чернил, знакомых мне по офисным принтерам и рекламным производствам. Он был насыщеннее, тяжелее и оставался в воздухе после того, как работа прекратилась. У стены стояли три стула, возле окна — столик с потёртой крышкой. Дальняя дверь вела, вероятно, в контору. Служащий прошёл туда и велел извозчику оставить деловые книги возле шкафа. Личные бумаги он поставил на стол отдельно, сохранив порядок Лапшина даже после переезда через половину города. Моя дорожная сумка осталась при мне, а большой сундук двое мужчин понесли дальше, в жилую часть.

Я задержался возле стола Михаила. Он был шире стола Фёдора Ивановича и содержал меньше порядка. На краю лежала деревянная линейка, возле чернильницы темнели старые пятна, в ящике застрял сложенный лист. Кресло стояло немного наискось, словно хозяин поднялся из-за стола ненадолго и не счёл нужным задвигать его. Михаил работал здесь. Писал письмо в Америку, вёл счета, разговаривал с заказчиками и готовил бумаги, которые сегодня приехали в дом без него. В кабинете Лапшина смерть существовала в виде документа. Здесь она проявлялась пустым креслом и пылью на подлокотнике.

— Алексей Николаевич?

У двери стояла женщина лет пятидесяти пяти. Тёмное платье было закрыто под горло, рукава закатаны до запястий, поверх платия завязан чистый передник. Волосы она убрала под платок. В одной руке держала подсвечник без свечи, в другой — тряпку.

— Прасковья Ивановна Лукина, — представилась она. — Фёдор Иванович велел приготовить дом.

— Алексей Николаевич Ветров.

Она посмотрела на меня без заметного удивления. Имя ей уже сообщили, а удостоверяться в том, что я способен произнести его самостоятельно, Прасковья Ивановна не собиралась. Взгляд прошёл по дорожному сюртуку, пыльным сапогам и сумке.

— Воду для умывания поставила. Ужин будет через полчаса. Сундук несут в спальню.

За три фразы она решила больше практических вопросов, чем я успел сформулировать.

— Благодарю вас. Я хотел бы сперва осмотреть дом и мастерскую.

— Осматривайте. Пока светло.

Она развернулась и пошла к следующей двери. Ни торжественной передачи владения, ни приветствия нового хозяина, ни рассказа о покойном Михаиле не последовало. Дом, по мнению Прасковьи Ивановны, уже принадлежал мне по бумагам. Теперь оставалось показать, где находится вода и какая дверь плохо закрывается. Всё остальное не требовало её участия. Я пошёл следом. Служащий Лапшина остался в конторе принимать книги у извозчика.

За кабинетом Михаила находилась наборная. Длинная комната уходила в глубину здания. Вдоль стен стояли деревянные шкафы с неглубокими ящиками, а возле окон — наклонные верстатки. На одной лежала пустая металлическая рамка, рядом находились деревянные бруски и инструменты, назначения которых я не знал. В раскрытой кассе теснились литеры. С такого расстояния они выглядели одинаковыми серыми кусочками металла, и лишь внимательный взгляд различал на концах перевёрнутые буквы.

Я наклонился над ящиком.

— Здесь весь шрифт?

— Нет, — сказала Прасковья Ивановна. — Остальной в шкафах.

— Его много?

— Климов знает.

Ответ сразу обозначил границу её обязанностей. Прасковья Ивановна могла сказать, где лежат свечи, но не собиралась считать