Шестимерный - Артём Полевой

полы, таскал воду, выносил ведро и читал, а потом двенадцать вёрст обратно, чтобы успеть до темноты. Благо, Стень разрешил мне брать бумаги с собой, и в следующий раз я приходил, когда полностью изучал их. Матери я сказал, что нанялся к лодочнику помогать с сетями, и она поверила, потому что Кубарь при ней это подтвердил, не моргнув и глазом. Врал он несравненно лучше меня.

Полы в конторе оказались огромные, колодец был далеко, а ведро тяжёлое даже для взрослого мужика, не то что для меня. Зато угол мне достался хороший, у самого окна, где светло.

И честно говоря, это было просто отличное время.

Стень читал мне свои лекции постоянно, не отрываясь от бумажной работы и даже не поднимая головы. Я потом понял, что ему просто нужно было, чтобы в комнате кто-то находился, а я оказался идеальным слушателем, потому что не перебивал и не спорил.

— Болотный пёс, — говорил он, скрипя пером. — Ты эту тварь в жизни не увидишь целиком, он у нас по болотам не шастает. Сердце у него прямо посерёдке пуза, и оно как-бы вываливается, так что не заметить его трудно. Понял?

— Понял.

— На заказ ходят втроём. Одному — сложно, вдвоём — такая себе затея, потому что придётся в одно рыло тащить домой раненого, а вчетвером — награда за заказ становится слишком неважной. Трое — это идеальная группа, девять из десяти заказов выполняют трое человек.

Я мыл пол и запоминал.

— Кольчугу починить стоит от восьми медных до полутора серебром, смотря где рвануло. И знаешь, сколько народу гибнет с хорошей кольчугой, которую они решили не перештопать после того, как её покоцал монстр? Очень много. Купить железо пол дела, его ещё и содержать надо.

Про сапоги он говорил чаще всего.

— Сумежье убило за одиннадцать лет двадцать шесть человек, — сказал он однажды и хлопнул ладонью по журналу. — А знаешь, сколько за то же время убили мокрые ноги? Под сорок. Приходит горячка, а ты в двух днях пути от ближайшего лекаря, и всё, конец тебе. Тварь тебя хотя бы честно жрёт, а сапоги убивают тихо, незаметно, ты даже не замечаешь как. У меня это всё записано — так-то, пацан. А кому скажи, не поверят, что прохудившаяся обувь, оказывается, хуже дикого зверя!

Однажды он рассказал мне про самый верх лестницы рангов.

Я домывал угол и спросил просто так, между делом, что бывает после Подмастерья, потому что в списанных наставлениях про это не было ни единого слова.

— Адепт бывает, — сказал Стень. — Потом Магистр, потом Архимаг, а потом Владыка, но Владык нет и не было при мне в нашем королевстве. Улепётывают куда-то на другие планы, кто-то себе замки летающие строит — в общем, развлекаются как могут. У мечников оно немного по-другому — Ученик, Подмастерье, Мастер, Грандмастер, Король, а потом уже Император.

Я замер с тряпкой в руках.

— А их много у нас, Королей этих?

— Семеро на всё королевство, и знают их всех по именам. Знаменитости, етить их. Первый меч Урмени — это Гвор Одноглазый, вот его точно знают все, даже в твоей Лозе, наверное, слыхали. Ему пятьдесят с лишним лет, и за всю жизнь он ни одного поединка не проиграл. Был я по молодости на турнире, видел его в действии — у, шельма, ну что за скорость, что за сила! Будто не человек перед тобой, а полубог!

Я сел на корточки прямо на мокрый пол, даже не заметив этого.

— А как ими становятся?

— Да никак, — сказал Стень. — Таких видно ещё с мелкого возраста. Таланты. Гвора, между прочим, в приюте нашли, он тоже был вроде тебя — никто и звать никак. Только вот он в двенадцать взял Подмастерье, а в семнадцать уже ходил Мастером.

Двенадцать лет и Подмастерье. Мне было шесть, у меня в Железе висело тысяча двести, и до Подмастерья мне было примерно как до луны. Хотя, я ведь маг, а не мечник — может, всё ещё впереди?

— А туда попасть можно, только если ты дворянин?

— Куда это "туда"?

— Ну, наверх. Чтобы тебя заметили.

Стень отложил перо.

— Есть такая штука, Королевский смотр, — сказал он. — Раз в десять лет проходит в столице. Это открытый турнир, то есть прийти на него может вообще любой желающий. Хоть безземельный, хоть нищий, хоть с биркой в одну меру. А победителей забирает двор: кого в гвардию, кого в школу, а кого и сразу к Королю в ученики.

— А когда следующий будет?

— Через девять лет.

Я быстренько посчитал в уме. Мне будет пятнадцать.

— Тогда я туда пойду, — сказал я.

Ржал он после этого добрых полчаса.

И я не преувеличиваю: Стень именно ржал, с подвыванием, вытирая глаза единственной рукой, потом успокаивался, смотрел на меня — на мокрого шестилетнего пацана с тряпкой, в обносках, — и начинал заново. Один раз даже закашлялся от слёз.

— Пятнадцать лет ему будет, — выговорил он наконец. — Деревенский бедолага, ё-маё! Против дворянских выкормышей, которых с шести лет натаскивают мастера за двадцать серебром в месяц!

— Ну да.

— Ты хоть понимаешь, что там будет твориться?

— Не понимаю, — честно сказал я. — Расскажете?

Он открыл рот, закрыл, посмотрел на меня как-то совсем иначе и полез за новым пером.

Если честно, мне не было обидно. Совсем. Я прекрасно понимал эмоции Стеня, и вряд ли бы на его месте среагировал как-то иначе.

В прошлой жизни надо мной смеялись довольно часто, и каждый раз это било под дых: я замолкал, краснел и потом неделю прокручивал в голове, что надо было ответить. А тут я стоял с тряпкой, слушал, как надо мной ржёт взрослый мужик, и спокойно ждал, когда он отсмеётся, чтобы задать следующий вопрос.

Разница-то была простая. Раньше я говорил "я стану" и сам себе не верил ни на грош, поэтому чужой смех попадал точно в цель. А теперь у меня перед глазами висела цифра, которая росла каждый божий день, и этой цифре было глубоко плевать, кто там что про меня думает.

* * *

Через две недели Стень, даже не глядя в мою сторону, положил на край стола тонкую книжицу.

— Держи. "Устав королевских состязаний", позапрошлое издание, списано за ветхостью. Там правила и разряды расписаны. Прочтёшь — вернёшь, ещё дам.

Читал я всё, что он давал, и библиотека у него была довольно странная.

Первым мне достался "Свод гильдейских взысканий" — про то, за что жетон отбирают, за что штрафуют и почему нельзя брать