Шестимерный - Артём Полевой

оплату вперёд. Потом было наставление по обозной службе, где половина книги оказалась про то, как правильно кормить лошадей. Потом лечебник, из которого я узнал, что раны нельзя промывать водой из ближайшей лужи, а надо кипятком, остывшим до тёплого, и что, как ни странно, это правило нарушают вообще все.

Один раз я не выдержал и спросил, есть ли у него хоть что-нибудь про формулы и техники.

— Есть, а как же, — сказал Стень. — Да только шиш тебе, а не книжки с заклинаниями. Формулы без учителя не учат, потому что первое, что бывает с самоучкой, — это выжженные каналы и разговоры до конца жизни одной половиной рта.

Так что я продолжал мыть полы и читать про бытовуху.

А цена за всё это удовольствие была вот какая.

К концу зимы я полез считать и обнаружил, что за полгода набрал вдвое меньше обычного.

Всё сходилось до противного просто. В дни, когда я ходил в Брод, я банально не мог совершать частые опустошения, и поэтому мой прогресс нехило так снизился.

Первый раз в жизни передо мной встал настоящий взрослый выбор. Проводить время интересно или с пользой.

Сидел я над этим долго и в итоге решил, что контору не брошу.

Потому что сила без знаний — это прямая дорога в могилу. Я насмотрелся у Стеня в журнале на пацанов, которые в шестнадцать шли на волка с железным жетоном, а в семнадцать уже лежали под Броденским холмом. У них у всех очков было побольше моего. Только вот не помогло это никак.

Так что я смирился с потерей скорости прогресса и продолжил ходить к Стеню дальше.

Ступень пришла в конце февраля, тихо и буднично.

Я сделал третью за сутки продувку — вечернюю, самую паршивую, когда выскребаешь остатки маны на одном чистом упрямстве, — и меня скрутило почти как в старые добрые времена. Я отлежался, и когда открыл глаза, меня встретила надпись:

Опустошение.

Очки Пути: +2

Путь магии — Ученик Железа: 2 000 / 2 000

Ступень пройдена.

Путь магии — Ученик Стали

Отдача за опустошение: +4

Очки Пути: 0 / 8 000

По четыре за раз!

Вот это была новость так новость. В Меди давали по одному, в Железе по два, а теперь сразу по четыре — то есть отдача растёт вместе со ступенью, и восемь тысяч, если считать, всего лишь в два раза больше!

Я лежал и перечитывал строчки снова и снова. Выходило года три-четыре до Серебра, то есть к десяти годам, если не болеть и не помереть по дороге.

И ещё одна приятная мелочь: телекинез стал заметно послушнее. Шишку я теперь держал в воздухе секунд пятнадцать вместо пяти, камень кидал так, что он входил в сосновую кору на полпальца, а один раз, дурачась, поднял со стола кружку — правда, тут же уронил и чуть её не разбил.

Мастерство навыка Система, впрочем, поднимать не стала. Видимо, для Ученика II придётся ещё постараться…

* * *

Весной я нашёл отцовский тайник.

Вышло всё случайно: я лазил за печкой проверять своего зайца и случайно дотронулся до доски в другом углу, где она шаталась точно так же. Под ней лежала промасленная тряпка, а в тряпке — вещи.

Жетон. Круглый, тяжёлый, белый с сероватым отливом. Я знал, как выглядит сталь, видел у мужика на крыльце конторы, но это была не она.

Ещё там лежала бляха — с гербом и выбитым на ней номером.

И наконец, меч, прямой и широкий, с простой рукоятью, обмотанной ремнём, и с зарубками на кромке, которые кто-то аккуратно вывел камнем. Он был смазанный, вычищенный, без единого пятнышка ржавчины.

Поднять я его не смог. Честно, чисто физически — мне было шесть лет, и меч просто не оторвался от поверхности.

Тогда я попробовал телекинезом, пыжась минуты три подряд. Меч даже не дрогнул. Я к тому времени поднимал в воздух кружку, шишку и подкову, а тут не сдвинул его и на волос: весу в нём было, наверное, столько же, сколько во мне самом.

Зато я догадался повнимательнее рассмотреть жетон и нашёл на обороте выбитые буквы. «Д. из Лозы».

Вот тут это меня и заинтересовало по-настоящему.

Я пошёл к матери — она перебирала траву, как всегда.

— Мам, там под доской в углу…

Она даже головы не подняла, перебив меня:

— Знаю.

— Это отцовское?

— Отцовское.

Я стоял и молчал, потому что не знал, как спрашивать дальше. Она сама вздохнула и отложила траву.

— Он был авантюристом, — сказала она. — Ходил из Брода лет десять. Их было пятеро, вся округа знала — «Пятеро с Брода». А потом они ушли в Сумежье, в старую шахту.

— И что?

— И вернулся он оттуда один.

Больше она не сказала ничего конкретного. Ни кто были остальные четверо, ни что там с ними случилось, ни почему он перестал быть авантюристом. Только под конец добавила, глядя мне прямо в глаза:

— Спросишь у него — уйдёт в лес на неделю. Так что лучше помалкивай.

Однако я спросил на следующий же день.

Отец чинил силок у окна. Я подошёл, встал рядом и сказал:

— Пап, а ты же был авантюристом?

Он не ответил. Аккуратно доделал петлю, положил силок на лавку, встал, снял с гвоздя куртку и вышел.

Вернулся через девять дней.

Пришёл вечером, грязный и заросший, притащил на плече кабанчика — не бог весть какого, но кабанчика. Молча свалил его в сенях, молча поел и лёг спать.

А наутро всё было как всегда: он забрался на крышу сарая, закрывая досками прохудившиеся места и когда я проходил мимо, крикнул:

— Чего без дела маешься? Хоть мясо засоли, мать покажет как. Пригодится.

И всё. Ни слова ни про то, где он был эти девять дней.

Да, точной причины такого поведения я не знал, но о прошлом отца больше не заикался…

* * *

Осенью из Сумежья вышел рогач.

Тварь эта, если верить описанию из наставления, представляет собой что-то среднее между лосем и медведем, только злее обоих, ростом с лошадь и с костяным наростом вместо морды. Никакой травы она не ест, и особо любит человечину. К тому же, по осени у рогачей гон, и они становятся совсем безумными.

Этот рогач вышел к дальним выпасам, за три дня положил четырёх коров, а одного пастуха покалечил так, что тот два месяца ещё на печи пролежал.

Гарнизон Брода был занят, у них как раз шли учения,