Укротитель Драконов VI - Ярослав Мечников

тело помнит, куда ему возвращаться. Родовик на это и годится — напомнить телу дом. А вот сам он пока не идёт. Сидит там, где его прихватило, и выходить не желает. Такого силой не вытянешь, парень. Можно ветвь хоть всю ночь жечь, только человек сам решает, когда ему обратно.

Он говорил неохотно, с паузами между фразами, но по делу, и это меня немного успокоило. Раз объясняет, значит, не гонит. Я сделал ещё шаг, теперь уже ближе к жаровне, и дым лёг в лёгкие плотнее. Тепло разошлось от горла к ключицам. Пальцы на правой руке, которые последний час то и дело сами поджимались, наконец разжались и остались лежать спокойно.

Кайр лежал под мехом, и лицо у него было такое, будто он не спал, а очень сосредоточенно слушал что-то за стеной. Губы приоткрыты, скула острая. Я почему-то вспомнил, как он сажал грозового на площадку — по памяти Аррена, как перекидывал ногу через седло, — мужик был крепкий, из тех, кого в любом бараке первым делом просят поднять что-нибудь тяжёлое.

— А если завтра не очнётся?

— Тогда послезавтра, — сказал Мерн. — Или через десять дней. Или никогда. Видал я и такое.

И вот тут он перестал толочь.

Пестик замер в ступке, и эта неподвижность сказала больше любого окрика. Старик поднял голову и посмотрел мне в лицо так, как смотрят на вывих, прикидывая, куда нажать.

— Дальше не ходи, — сказал он. — Старший Очага велел отдельно: тебя к Кайру не подпускать.

Я остановился. Ноги встали сами, а внутри поднялось что-то мутное и злое, и поднялось быстрее, чем я успел его придержать.

— Почему велел?

— А вот это, парень, уже не моё. Велел — и всё. — Мерн повёл подбородком в сторону постели. — Мне объяснили просто: у него сейчас внутри ничего не держится, а у тебя, говорят, что-то в крови завелось. Что там от чего отзовётся, ни ты не знаешь, ни я. А проверять на нём я не стану.

Довод был разумный. Я даже понимал его лучше, чем Мерн мог предположить: серые жилы уже один раз отозвались на чужую память так, что зверь снёс половину чаши, и совать этот след к человеку, который висит на тонком волоске, было бы глупо. Всё это я понимал. Только рядом с пониманием было другое, и оно было громче. Только что дед при всех отказался запирать меня в задней комнате, а теперь выяснялось, что по дому уже разошлись слова о том, куда мне нельзя подходить. Может, распоряжение отдали ещё до нашего разговора. Может, оно вообще касалось только Кайра, а не меня.

— Я не собираюсь его трогать, — сказал я, стараясь, чтобы голос вышел ровным. — Ни руками, ни иначе. Постою у стены, посмотрю. Если он подаст знак, я хотя бы позову.

Мерн отложил ступку на колено и оглядел меня целиком, снизу доверху, не торопясь. Я понял, что он делает, примерно на середине этого осмотра, и понял слишком поздно: он смотрел на губы, на то, как я держусь за косяк, на секундную задержку, с которой я переносил вес с ноги на ногу.

— Позовёшь, — сказал он. — Ага. Ты сперва до двери дойди, не хватаясь. Ты, парень, сейчас не наблюдатель. Ты второй такой же, только на ногах. Губы серые, руку от стены оторвать боишься. Иди спать, — добавил он, и голос у него не изменился ни на волос. — Это я тебе говорю не как дедов человек и не как чей-то там. Как знахарь. Ляг, укройся, дыши ровно. Утром гляну.

Он снова взял ступку и повернул пестик. Разговор был закончен, и закончен так, что спорить оказалось не с чем. Людей он звать не стал. Даже не оглянулся проверить, ухожу ли я. Просто ждал, что выполню рекомендацию сам, без надзора, и это, чего уж там, задело сильнее всего.

Я отступил к двери, подержался за косяк ещё мгновение, забирая с собой последний нормальный вдох, и вышел.

За порогом воздух был холодный, чистый и совершенно пустой. Шагов через десять сердце снова сбилось, потом ещё раз, и стена вдруг оказалась ближе, чем должна была. Я коснулся её плечом и постоял, делая вид перед самим собой, что просто оступился.

Ну вот. Теперь стало понятно, где у этой травы граница. Она ничего не восстанавливала. Она собирала рассыпанное на короткое время, чтобы человек мог пройти несколько шагов и не упасть, а всё остальное оставалось лежать там, где лежало.

Разумный выход был очевиден и находился в десяти шагах позади. Вернуться, сказать Мерну прямо: мне плохо, дай ветвь, или пусти к жаровне на четверть часа, я сяду в углу и не буду мешать. Он бы, наверное, дал. Только перед этим взял бы меня за запястье, послушал грудь, посчитал удары, и очень быстро выяснил бы всё, а потом позвал бы Айру. А потом, возможно, и Рэна. И меня уложили бы до утра уже не по слову старших, от которого я отбился, а по слову лекаря, от которого не отбиваются.

Хуже всего было то, что он оказался бы прав. Именно поэтому просить его было нельзя.

Я двинулся дальше по коридору, придерживаясь стены, и на ходу разбирал, что вообще знаю. Родовик не взялся из воздуха. Айра принесла его сразу, как только Кайра занесли в дом, — не искала, не бегала, просто вышла и вернулась с сухой ветвью. Значит, запас лежит близко, где-то в хозяйственной части, и лежит отдельно от того, чем приправляют похлёбку.

Память Аррена отозвалась запретом. Айра ловит его за рукав возле низкой двери, куда детям нельзя было соваться с огнём. Внутри темно, под потолком что-то висит, и пахнет там так, что чихаешь ещё на пороге. Мальчишка таскал оттуда сушёные ягоды, и один раз его поймали, и было, судя по остатку чувства, довольно громко.

Через кухню я не пошёл. Там мог кто-нибудь сидеть, и объясняться среди ночи мне было нечем. Свернул в узкий хозяйственный проход, тот самый, которым носят мешки, чтобы не тащить их через Зал.

Дверь оказалась низкой, как и помнилось. Я пригнулся и вошёл.

Внутри было темно, холодно и сухо. Под потолком тянулись жерди, на них рядами висели пучки, все одинаково бурые, потому что за зиму любая трава выцветает до одного цвета. На полках стояли глиняные горшки с костяными крышками, лежали мешочки с выжженными знаками, свёртки ткани, связки корней. Пахло горечью, землёй, дымом и старым жиром сразу, и в этой смеси разобрать что-то одно было