Укротитель Драконов VI - Ярослав Мечников

[СОСТОЯНИЕ НОСИТЕЛЯ]

[Резонансный резерв: КРИТИЧЕСКИ СНИЖЕН]

[Сердечное веретено: НЕСТАБИЛЬНО / ВОССТАНОВЛЕНИЕ НАЧАТО]

[Остаточный эмоциональный откат: ВЫСОКИЙ]

[Рекомендация:]

[— покой]

[— поддержание ровного дыхательного цикла]

[— исключить работу с Нитями]

[— исключить полёт до стабилизации сердечного ритма]

Последнюю строку я убрал усилием мысли. Спасибо. Очень своевременно.

От Стола Крыла в глубину дома вели несколько дверей. Одна открывалась в хозяйственную часть, оттуда недавно выходила Айра. Другая была узкой, с гладким косяком, натёртым множеством плеч. Третья стояла дальше от очага и выглядела шире остальных. По краям её обрамляли светлые костяные пластины. На каждой были вырезаны короткие косые насечки, похожие на сложенные перья.

Да. Кажется, туда.

До двери оказалось всего несколько шагов, хотя ноги успели дважды напомнить, что предпочли бы иной порядок этой ночи. Я держался рукой за край стола, потом за спинку скамьи. Возле костяной рамы опора закончилась. Пришлось постоять, прижав ладонь к прохладной пластине, и снова привести дыхание в порядок.

За дверью лежал широкий коридор. Низкие лампы в стенах давно погасли, свет из Зала доставал лишь до первого поворота. Дальше чернела темнота. Я снял с крюка маленькую масляную лампу, зажёг фитиль от очажного угля и прикрыл пламя ладонью. Запах прогретого жира сразу напомнил детское укрытие. Аррен сидел где-то впереди, поджав колени, и старался дышать тихо, пока Айра проходила мимо. Она, скорее всего, прекрасно знала, где он находится. Просто давала отсидеться.

Коридор уходил в скалу шагов на двадцать или около того. Стены здесь обработали грубее, на них сохранились следы широкого инструмента. Пол плавно поднимался. В одном месте пришлось перешагнуть трещину, заполненную старой известью, и тело само поставило ногу чуть левее, на гладкий выступ. Мальчик проделывал это сотни раз.

В конце обнаружилась ещё одна дверь, тяжёлая, потемневшая от времени. На ней висела костяная защёлка. Замка не было. Я прислушался. Здесь сохранялась тишина.

Защёлка поднялась туго. Дверь подалась с низким скрипом, и в лицо пахнуло сухой кожей, каменной пылью и старым дымом.

Комната оказалась больше, чем помнила чужая память. Наверное, ребёнку она казалась просто тёмной пещерой с удобными щелями для пряток, а теперь лампа понемногу вытягивала из темноты целое хранилище. Стены уходили в стороны, свод держался на двух широких каменных рёбрах. Между ними стояли низкие полки из тёмного дерева, укреплённые драконьей костью. Дерево здесь ценили, потому доски были узкими, разномастными, кое-где со следами прежнего использования. Одна полка явно когда-то служила частью двери: на ней сохранилось круглое отверстие от ручки.

Книг в привычном смысле оказалось немного. Несколько толстых томов лежали в закрытом костяном шкафу, их кожаные корешки растрескались, а металлические застёжки потемнели. Рядом хранились свитки, стянутые ремешками и обёрнутые промасленной тканью. На стенах висели длинные полосы выделанной кожи с выжженными строками. Самые старые записи занимали каменные пластины. Их поставили вертикально в пазы вдоль дальней стены, и лампа высветила неглубокие знаки, стёртые пальцами тех, кто много раз возвращался к одним и тем же словам.

На отдельной стойке лежали кости с зарубками. Сперва я принял их за счётные палочки, затем заметил возле каждой короткую надпись на общей мове. Имена, год, место. Возможно, записи о кладках или полётах. Одна кость была обожжена с края. Другая треснула, и её стянули тонкой жилой, аккуратно, почти ювелирно.

Вот такая библиотека у горного племени. То, что удавалось поднять на высоту, пережить зимой и сохранить от сырости. Бумагу или пергамент берегли для вещей, которые требовалось носить с собой. Камень держал память дома. Кость, видимо, предназначалась для коротких записей, которые должны были пережить владельца. В общем, зрелище впечатляло. Особенно после Клана, где знания прятали по личным сундукам и выдавали ровно столько, сколько требовалось для следующего приказа.

Я поставил лампу на ближайшую полку и пошёл вдоль хранилища. Надписи были короткими: «Весенние кладки», «Западные ветра», «Доли соли», «Песни первого крыла». Некоторые слова читались с трудом. Старая мова смешивалась с общей, буквы менялись от одного поколения к другому. Память Аррена иногда подсказывала смысл, хотя чаще приносила знакомое ощущение без точного знания. Вот этот свиток дед доставал перед дальним полётом. На этой кожаной полосе Айра запрещала рисовать углём. Под нижней полкой можно было спрятаться, если втянуть живот и не чихнуть от пыли.

Карты нашлись возле дальней стены. Их держали в длинном ящике, который выдвигался из каменной ниши. На крышке был вырезан знак крыла над тремя уступами. Я потянул за кожаную петлю. Ящик застрял на середине, пришлось качнуть его вверх, и тогда память снова помогла: мальчик когда-то наблюдал, как дед открывал эту нишу, придерживая нижний край коленом.

Внутри лежало несколько свёрнутых кож. На каждой висела костяная бирка. Я перебрал их, читая подписи возле лампы. Дальние дороги к Небесному Трону сейчас пользы не давали. Восточные хребты тоже. Наконец нашлась карта плато Чёрного Когтя и прилегающих к нему кромок.

Развернуть её на полке не получилось. Кожа была широкой, края сами сворачивались обратно. Возле стены стояло каменное кресло с плоскими подлокотниками. В детской памяти оно принадлежало деду и казалось почти троном. Теперь я добрался до него, опустился и едва не застонал от облегчения. Сиденье оказалось холодным и твёрдым, но сейчас это всё равно было гораздо приятнее стояния.

Карту я положил на колени, прижал один угол локтем, второй краем лампы и принялся разбирать.

Нарисована она была, мягко говоря, так себе. Очертания хребтов гуляли, расстояния обозначались временем полёта при хорошем ветре, а некоторые вершины выглядели огромными просто потому, что рисовавший считал их важными. Масштаб менялся от участка к участку. Зато горы узнавались по форме. Здесь картографы работали с тем, что видел всадник: раздвоенный пик, белая осыпь, седловина с тремя зубцами, чёрный карниз. Для полёта этого хватало.

Громовой Очаг обозначили чёрным когтем возле северного края общего плато. Ниже уходила дорога к загонам и гнездовым скалам. За первым уступом стоял круглый знак Каменной Жилы. Их земли тянулись вдоль каменистого склона, где были отмечены старые выработки и две глубокие пещеры. Выше по гребню лежали Ветряные. Три косые черты повторялись возле дозорных площадок и у длинной тропы, шедшей к северным пастбищам. Белое Крыло занимало восточный поворот плато. Там хребет раздавался шире, и возле знака рода были нарисованы две гнездовые площадки.

Дальше встречались ещё родовые метки, которых я пока не знал. Один очаг обозначили расщеплённым