Укротитель Драконов VI - Ярослав Мечников

— А запор, значит, заменит?

Рэн сжал губы. Дед впервые за весь разговор поднял голову и выпрямился в кресле. В голос вернулась прежняя тяжесть, хотя говорил он всё ещё негромко.

— Закрывать его не позволю. Эту часть дела я решил.

Отец посмотрел на него несколько долгих мгновений. Потом перевёл взгляд на меня, словно проверяя, понял ли я, что только что получил ещё одну защиту. Понял. Только благодарности во мне почему-то не прибавилось. Наверное, после всего сказанного сама мысль, что двое людей обсуждают, запирать меня или оставить на скамье, уже звучала дико.

Я поднял чашу, сделал ещё глоток и сразу пожалел. Отвар успел стать совсем холодным, морозница горчила сильнее прежнего.

— Я никуда сегодня не уйду, — сказал я. — Если вам это поможет закончить разговор. Ноги до двери всё равно едва донесут. Запирать меня для этого незачем.

Рэн коротко качнул головой.

— Ты опять сводишь всё к тому, что способен сделать прямо сейчас.

— А ты всё сводишь к праву мной командовать.

— Потому что за твоими решениями другим приходится убирать последствия.

Я уже набрал воздух, однако дед ударил живой ладонью по столу. Вышло негромко, без привычного костяного стука, и всё же мы оба замолчали.

— Я попросил тишины, — сказал он. — Вот и дайте мне её ещё немного.

Старик провёл пальцами по краю чёрного камня. Белая выемка смотрела вверх, похожая на узкий глаз. Семь борозд расходились от неё к краям, и в каждой скопилась серая пыль со стола.

— Ты сказал много справедливого, Аррен. Достаточно, чтобы старик эту ночь уже не уснул. Про себя я услышал. Про Рэна тоже, пусть он сам решает, что с услышанным делать. Только про Очаг ты говорил так, будто он состоит из меня, камня Вейра и двери, которую перед тобой закрыли.

Я напрягся. Вот оно. Стена всё-таки начинала расти, просто дед сперва позволил себе постоять без неё.

— Дед…

— Дай договорить. Ты своё слово взял и держал столько, сколько смог. Теперь моё послушай.

Я откинулся на скамье. Спорить стоя сил уже не было, сидя, впрочем, тоже не особенно хотелось. Рэн остался возле очага, только теперь смотрел на отца внимательно и мрачно.

— Громовой Очаг живёт на этом камне дольше, чем помнят имена за моей спиной, — продолжил дед. — За это время люди теряли крылья, хоронили детей и делили одну меру зерна между тремя домами. После каждой такой беды оставалось слово. Где можно пройти. Сколько брать у кромки. Кому отдавать сильную скорлупу, когда в соседнем доме умерла линия. Большая часть обычая появилась потому, что однажды кто-то поступил по собственной воле и другим пришлось платить.

Он говорил ровно, однако прежней простоты в голосе уже не осталось. Возвращались длинные фразы, знакомые слова про род и память. Я видел, как старик понемногу снова становился главой Очага.

— Ты спрашивал, почему нельзя просто открыть Горло. Потому что там умерли наши. Почему я не поднял второй сбор вслед за первым. Потому что сейчас под седловиной уже лежат двое, а третий дышит через раз. Почему мы думаем о Совете, когда твой дракон голоден. Потому что после решения Совета у этого дома могут забрать выход к корню на целую весну. Тогда отвечать станет уже весь Очаг, и твой Сухарь первым почувствует цену.

— Я всё это слышал раньше.

— Слышал, — согласился дед. — А сегодня сказал, что тебе плевать.

Уязвлённость впервые вышла в его голосе открыто. Старик чуть нажал пальцем на камень Вейра. Сланец качнулся и лёг ровнее.

— Мне много лет было плевать на тебя, дед? — спросил я. — Когда я ушёл за камень.

Костяные пальцы дёрнулись.

— Нет.

— Тогда не делай вид, будто мои слова родились из нежелания понимать трудности Очага. Я их вижу. Только каждый раз выходит, что ради сохранения порядка кто-то должен лечь под него. Сегодня Сухарь. Раньше я.

— Я этого и не говорил.

— Ты к этому ведёшь.

— Я веду к тому, что правду мало выкрикнуть за Столом, внук. После неё остаются люди. Тебя услышали. Теперь им жить рядом с твоими словами.

Я потёр ладонью лоб. Голова начинала болеть возле висков, и отцовское присутствие у очага только усиливало тяжесть. Всё вроде звучало разумно. Очаг действительно нельзя было выдернуть из племени и поставить отдельно. Только дед снова брал широкую правду и накрывал ею один конкретный вопрос.

— А мне жить рядом с вашими решениями, — сказал я. — Эта часть тоже остаётся.

— Остаётся.

— Тогда в чём мы спорим?

Дед поднял на меня взгляд.

— Ты потребовал права отвечать за себя. Я всё это время пытался дать тебе другое. Место под крышей, своё слово перед Советом, защиту от тех, кто захочет назвать тебя чужим. Ты решил, что такая защита снова делает тебя мальчиком, которого можно отставить в сторону, пока взрослые разговаривают.

— Сегодня именно так и вышло.

— Вышло, — повторил он и медленно кивнул. — Значит, пришла пора перестать делать вид, будто одно можно удержать без другого.

Рэн оттолкнулся от стены.

— Отец, к чему ты ведёшь?

Дед повернулся к нему.

— Он хочет отвечать сам.

— Аррен истощён, едва держится на ногах, и понятия не имеет, как Вейр поведёт разговор перед семью родами. Там считают не искренность, отец. Там считают слово против слова, и Вейр начнёт как раз с того места, где Аррен слабее всего.

— Научится.

Отец сделал шаг от очага.

— Совет послезавтра. Ты собирался говорить за признание внука своим, отвечать по обету и объяснять сбор у кромки. Без твоего слова Вейр разберёт его прежде, чем мальчишка поймёт, какой вопрос ему задали. Первого же острого вопроса Вейра он не поймет.

— Тогда поймёт второй.

— Второго ему могут не задать.

Дед посмотрел на Рэна устало.

— Ты слишком долго жил при Троне, сын. Там человеку и правда могут не задать второго вопроса. Здесь пока говорят по кругу.

— Вейр и круг умеет замкнуть вокруг чужой шеи цепь.

— Умеет. Пусть Аррен сам увидит и получит опыт.

Рэн помолчал, и его голос, когда он снова заговорил, стал суше обычного.

— Я боюсь именно этого, отец. Ты снимаешь с него защиту зза сутки до того часа, когда она понадобится больше всего.

Я перевёл взгляд с одного на другого. Холод внутри вернулся, хотя теперь сидел выше, возле самого горла.

— Дед, говори прямо.

Он не ответил сразу. Живая рука легла на чёрный камень целиком, закрыв белую выемку.

— Второй камень касается моего приказа, — сказал старик. — За ним я отвечу сам. До рассвета пошлю Вейру слово. Тройную