Весь Нил Стивенсон в одном томе - Нил Стивенсон

— в кабинете появился тридцатишестидюймовый «Тринитрон» с поддержкой режима «картинка в картинке», чтобы губернатор мог смотреть канал C-SPAN и футбольные матчи одновременно! Кресло было ему под стать — высокотехнологичное устройство, в котором настраиваемых элементов было больше, чем в человеческом теле насчитывается костей. Он достаточно настрадался во Вьетнаме и на заледенелом дерне «Солджер Филд», сказал Коззано, чтобы еще претерпевать муки на античных седалищах, а Историческое общество штата Иллинойс пусть катится к черту. Кресло губернатора обладало всеми теми достоинствами, которых он сам был лишен: оно было пухлое, мягкое, покрыто нежнейшей кожей — Коззано же был подтянутым, жилистым мужчиной с обветренным лицом, как будто вырубленным из дубового массива всего несколькими ударами резца; он словно бы всю жизнь ждал, чтобы приобрести свой истинный облик.

Однажды январской ночью Коззано сидел в этом своем кресле, держа в левой руке авторучку размером с хотдог. Каждые выходные он возвращался домой, в городок Таскола, чтобы подстричь лужайку, сгрести опавшие листья или расчистить снеговые заносы, и движения руки по бумаге сопровождал сухой царапающий звук, производимый мозолями.

Авторучка выглядела дорогой и была подарена ему какой-то невероятно важной персоной много лет назад; Коззано забыл, кем именно. Его покойная жена Кристина вела учет подаркам и рассылала дарителям записки, рождественские открытки и тому подобное, но после ее смерти поток этих маленьких любезностей иссяк — и никто, вроде бы, не обиделся. Коззано находил, что массивное тело ручки прекрасно лежит в руке, пальцы охватывают его естественно, не защипывая, как дешевую шариковую, а чернила истекают на бумагу свободно — перо поскрипывало, а мозоли шуршали, пока он подписывал счета, заявления, решения, письма и рекомендации, струившиеся через его стол бесконечной рекой, словно дружные отряды кровяных клеток сквозь капилляры легких — торжественная процессия, поддерживающая в политическом теле жизнь.

Его кабинет располагался на втором этаже восточного крыла, над главным входом в Капитолий штата, и прямо перед ним расстилалась обширная лужайка, украшенная статуей Линкольна, обращающегося к Спрингфилду с прощальной речью. Окон в комнате было всего два — высокие и узкие, они выходили на север, и северное крыло и массивный купол Капитолия не подпускали к ним даже багровый закатный свет. Коззано называл свой кабинет «полярный кругом», поскольку это был единственный участок на территории штата Иллинойс, на шесть месяцев в году погружавщийся во мрак. Шутка, особенно во времена эндемического географического невежества, звучала смутно, но смех вызывала все равно, потому что шутил губернатор. Лампа у него на столе горела круглый день, но когда наступила ночь и небеса за окнами почернели, он не стал включать люстры и сидел теперь в лужице света посреди наполняющей кабинет тьмы. Бесчисленные декоративные объекты, выстроившиеся вдоль стен, улавливали свет лампы и отражали обратно.

Каждый губернатор украшал кабинет по-своему. Всего лишь несколько предметов пребывали в неизменности: нелепая фреска на потолке и тяжелые двери с медными львиными головами в центрах створок. Его предшественник отдавал предпочтение консервативному классическому стилю девятнадцатого века и наполнил помещение принадлежавшими Линкольну и Дугласу реликвиями. Они производили впечатление на посетителей и повергали в состояние восторга туристические группы, приходившие раз в час, чтобы залить их огнем фотовспышек поверх бархатного каната. Коззано отменил экскурсии, захлопнув двери прямо у туристов перед носом и оставив их наедине с медными львами, чтобы превратить кабинет в фамильный музей семьи Коззано.

Этот процесс начался прямо в день его первой инаугурации с маленького фото покойной жены Кристины, установленного на углу исторически некорректного стола. Следующими, естественно, появились фотографии его детей — Мэри Кэтрин и Джеймса. Не было, однако, никаких причин ограничиваться ближайшими родственниками, и Коззано привез несколько ящиков с фотографиями патриархов и матриархов ушедших поколений. Кроме того, он хотел видеть здесь и изображения своих друзей, членов их семей, а также различные памятные вещицы, выбранные отчасти из сентиментальных, а отчасти — из сугубо политических соображений. Когда Коззано закончил украшать кабинет, в нем практически не осталось свободного места, членам Исторического общества поднесли нюхательные соли, а сам губернатор, усевшись в первый раз в свое большое кожаное кресло, смог окинуть одним взглядом всю генеалогическую и экономическую историю клана Коззано и штата Иллинойс, каковые, в сущности, являлись единым целым.

Была здесь старая фотография с видом на Тасколу с ее собственной водонапорной башни, сделанная в тридцатых годах. Городок с населением в несколько тысяч человек располагался примерно в получасе езды к югу от академического метрополиса Шампань-Урбана и в паре часов в том же направлении от Чикаго. Даже на этом фото можно разглядеть безвкусные склепы городского кладбища и «дюзенберги»[400], крейсирующие по улицам. Для фермерского поселения Таскола была удивительно процветающим городом.

В овальной рамке из черного ореха красовалась раскрашенная вручную фотография Коззано-прадеда — Джильермо, который приехал в Иллинойс из Генуи в 1897 году. Повинуясь типичному для всех Коззано духу противоречия, он миновал, не останавливаясь, крупные итальянские общины на Восточном побережье и нашел работу в угольной шахте примерно в тридцати милях к юго-западу от Тасколы, где почва и уголь были одного цвета. Позже он и его сын Джузеппе занялись земледелием, успев перехватить один из последних доступных плодородных наделов. В 1912 году у Джузеппе и его жены родился первый ребенок, Джованни (Джон) Коззано, за которым через три и пять лет последовали Томас и Питер. Все эти события были запечатлены на фотографиях, и Коззано с огромным удовольствием брался разъяснить, кто на них есть кто, любому посетителю, достаточно неосторожному, чтобы проявить любопытство — например, бросить на одну из них мимолетный взгляд. Большая часть фото изображала здания, младенцев и свадьбы.

Джон Коззано (фото) лишился матери, умерший от инфлюэнцы, когда ему было шесть, и начиная с этого момента жил так, как будто им выстрелили из пушки. В ревущие двадцатые он совмещал обучение в университете с работой на полставки на местном элеваторе (фото). Он успел дослужиться до должности управляющего на этом предприятии, когда разразилась экономическая катастрофа тридцатых. Стоя одной ногой на отцовской земле, а другой — в элеваторе, Джон смог провести семью сквозь Депрессию невредимой.

В 1933 Джон влюбился во Франческу Доменичи, молодую женщину из Чикаго. Чтобы доказать, что стать ее мужем, он решил купить огромный дом в «ремесленном»[401] стиле на обсаженной деревьями кирпичной улице на краю Тасколы (фото). Даже по стандартам Тасколы, в которой больших, величественных зданий было в изобилии, это был роскошный дом: три этажа, шесть спален, цоколь и гараж размером с амбар. Все деревянные конструкции, толстые, как железнодорожные