Весь Нил Стивенсон в одном томе - Нил Стивенсон

(аплодисменты, крики)

— Сегодня, согласно духу этой статьи, я призываю к установлению нового общественного договора. Я предлагаю Конгрессу и американскому народу Декларацию Налоговой Независимости.

(аплодисменты)

— Короче говоря, соотечественники, в качестве первого шага я предлагаю установить предельную долю бюджета, которая может быть израсходована на оплату государственного долга. Точный размер этой доли и технические детали внедрения этого положения суть вопросы для обсуждений и переговоров между моей администрацией и Конгрессом — и я убежден, что обсуждения нас ожидают самые оживленные.

(смех)

— Но какими бы не оказались в итоге детали, принцип неизменен. Великие грехи требуют великого прощения. Давайте теперь же простим себя, чтобы шагнуть в прекрасный новый мир третьего тысячелетия — с чистого листа и с чистой совестью.

(оглушительные аплодисменты и здравицы)

— Пускай мир узнает: страной третьего тысячелетия будут Соединенные Штаты Америки и первый шаг в это тысячелетие был сделан в этот славный день и в этом славном зале.

(десятиминутная стоячая овация)

Это было какой-то позор.

За весь свой первый срок не сумев поделать с государственным долгом ровно ничего, президент теперь собирается позволить Америке уклониться от собственных финансовых обязательств.

Это достаточно плохо само по себе; но хуже того, он пытается выдать свое решение за переворот линкольнианского масштаба!

Коззано ощутил атавистическое желание переместиться в Вашингтон, взобраться на помост и врезать президенту по морде. Это был тот же самый животный импульс, который пронизывал его, когда ему казалось, будто кто-то пытается причинить вред его дочери. В голове гудело. Он попытался успокоиться. Бессмысленные терзания.

Коззано все еще не подписал письмо, лежащее у него на столе — послание премьер-министру Японии с благодарностями за его гостеприимство, проявленное во время визита Коззано на прошлой неделе. Его крепкие пальцы сжимали гладкий инкрустированный ствол ручки. Перо из родиевого сплава, заряженное точно отмеренным объемом французских чернил, зависло в нескольких миллиметрах над зернистой поверхностью хлопковой бумаги, используемой Коззано для личной переписки. Но когда Коззано опустил ручку — точнее, когда он отдал мысленное приказание, с самого его рождения приводившее ладонь и пальцы в движение — ничего не произошло. Взгляд его переместился вдоль строки, следуя ожидаемому ходу пера. Ничего. Президент говорил и говорил, останавливаясь после каждых нескольких предложений, чтобы окунуться в поток обожания.

Ладонь Коззано покрылась потом. Через некоторое время ручка выпала у него из пальцев. Перо клюнуло бумагу и ушло в сторону, как плуг, извергнутый непокорной почвой прерий. Оставив на бумаге сине-черный кометный хвост, ручка упала плашмя и закачалась с боку на бок, издавая нежный затихающий звон.

Он выругался про себя и изо рта у него раздался странный звук, невнятное слово, которого он никогда раньше не слышал. Оно было настолько чужим, что он вскинул глаза, решив, что в комнате есть кто-то еще. Но никого рядом не было; это слово произнес он сам.

Изменение наклона головы вывело его из равновесия, качнув влево. Левая рука совершенно потеряла чувствительность. Он увидел, как она соскальзывает со стола, но не поверил собственным глазам, потому что не ощущал никакого движения. Запонка — дешевая отцовская запонка — щелкнула по краю столешницы. Рука повисла, раскачиваясь, и через некоторое время замерла, остановленная чисто механическим трением в локтевом и плечевом суставах.

Он откинулся назад, погрузившись в удобную вмятину в кресле, имеющую форму Коззано. Правая его рука при этом тоже сползла со стола и он обнаружил, что может ею шевелить. Теперь его поза приобрела устойчивость с небольшим креном влево. Он видел интерком и понимал, что ему нужно нажать на кнопку и вызвать Маршу. Он, однако, не знал, что ей сказать.

Глаза его полузакрылись и рев, топот, вой и гиканье Конгресса накрыли его, будто надетый на голову бочонок, и, к его вящему замешательству, лишили его воли. Он так страшно устал, так к чему попытки побороть усталость? Его свершений хватило бы на несколько жизней. Единственным, чего он пока не дождался, были внуки.

Внуки и пост президента, который он собирался занять до 2000 года. Впрочем, он не был уверен, что так уж мечтает об этой ужасной должности.

2

В городе Кэчер, Оклахома, речь о положении страны важным событием не стала. Отис Симпсон, сорока восьми лет, зевнул и чисто для протокола посмотрел на часы. Было 02:46:12 по Гринвичу. Он выключил звук. Речь утонула в бесконечных волнах аплодисментов. В саундтрек готовились ворваться комментаторы, чтобы приглушенными, торжественными голосами сообщить очевидное: президент пожимает руки лидерам конгресса, выходя из зала. Очень скоро их сменят аналитики, которые попытаются объяснить Отису, что именно он только что видел, а он в этом совершенно не нуждался. Значимые для него мнения могли поступить только по факсу и модему в течение нескольких следующих часов. Его работа заключалась в том, чтобы провести эти часы, бодрствуя. Поэтому он включил другой монитор и стал смотреть сериал по HBO.

От матери Отис унаследовал склонность к полноте, а от отца Отто — невзрачный внешний вид и пренебрежительное отношение к личной гигиене. Многочисленные складки его тучного тела в изобилии порождали пропитанные потом шарики омертвевшей кожи, а редкие волосы на черепе не могли скрыть симптомы кожного заболевания. Он никогда не был женат. Его мать умерла родами. Он преданно исправлял обязанности доверенного помощника отца, смысл работы которого не осознавал не до конца.

Отто Симпсон, восьмидесяти шести лет, отправился по своему обыкновению в постель в 00:00:00 по Гринвичу. Для отхода ко сну это время было не хуже и не лучше любого другого, но проще запоминалось. Отто и Отис жили под землей, в бывшем свинцовом руднике, и не придавали большого значения дневному циклу наверху. Их работа заключалась в сборе информации со всего мира — со всех двадцати четырех часовых поясов — и реагировании на нее, и потому у них не было причин привязываться к определенному расписанию. Отто был изможденным стариком с изглоданными инфекцией мочеполовыми путями, которые служили источником неприятного запаха и бесконечных мучений. В отличие от сына он обладал умом, который мог бы сделать его Нобелевским лауреатом по экономике или физике — или просто очень богатым человеком. Вместо этого он выбрал стезю счетовода и провел жизнь, присматривая за инвестициями, совокупный объем которых равнялся примерно тридцати триллионам американских долларов.

Насколько он могу судить, эти средства не принадлежали какому-то определенному лицу или организации. Они являлись собственностью сплоченной межнациональной сети инвесторов. Отто не знал, кем были эти люди. Ему не полагалось об