Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

его опорожнить. А другое тело силу не копит. Оно её проводит сквозь себя и гонит дальше. И тогда камень в нём, это не запас. Это то, что осело по дороге. Накипь на стенках трубы.

В ординаторской кто-то что-то ответил Грачу, кажется, Тарасов снова помянул Хикама, но я уже не слушал.

У меня в голове сомкнулось кольцо.

«Проводит сквозь себя», сказал Грач. «Конвертер, преобразователь», сказал неделю назад Серебряный. «Кровь Хозяев пропускает силу сквозь себя», сказала час назад Айла. Три голоса, которые порознь ничего не значили, легли один к одному и сложились в картину, от которой у меня застыла кровь.

Кристалл в мозгу моей матери, тот, что я с таким трудом и риском вынимал у неё из ствола, тот, что я называл её болезнью, её хворью, причиной её беды, был не болезнью. И не накопителем, не сейфом с силой, как у Лощинина. Опорожнив его, я не нашёл внутри ничего, потому что копить там было нечего и некому.

Кристалл был накипью. Шлаком. Отходом производства, осевшим на стенках за годы работы. Тем немногим, что застряло, пока сквозь живое тело моей матери гнали реку чужой Искры, год за годом, колоссальными объёмами, не задерживая ни капли, всё дальше, по адресу, к установке.

Мать не лечили. Над ней не колдовали столичные магистры, не бились над её хворью. Её подключили. Десять лет она работала живым руслом, живым реактором, сквозь который качали силу, выпотрошенную из других людей, перегоняли через её редчайшую кровь и отправляли дальше. Хворь, астральная спячка, конвертер, всё это были разные имена одной простой и страшной вещи. Мою мать десять лет использовали как трубу.

Я стоял у доски с маркером в руке, и лицо у меня, должно быть, окаменело, потому что разговор за спиной осёкся сам собой.

— Илья? — осторожно окликнул Семён. — Ты чего? На тебе лица нет.

— Что с объектом Б? — подал голос Тарасов, ещё не понимая. — Сложилось? Что за тело-то такое, которое силу проводит?

Назвать им это тело я не мог. Не здесь, не сейчас. Я осторожно положил маркер на полку под доской и выпрямился.

— Достаточно, — сказал я сдавленным голосом. — Спасибо. Хорошая работа. Дальше я сам.

И вышел из ординаторской, не оборачиваясь, спиной чувствуя их растерянные взгляды. Мне срочно надо было побыть одному, пока то, что во мне сейчас поднималось, не разорвало меня при людях.

Я свернул в заброшенное крыло, в пустой бокс, который ещё не успели расконсервировать после ремонта, прислонился спиной к холодному кафелю и закрыл глаза. Здесь меня никто не видел. Здесь можно было дать этому подняться.

Эфес переписывался во мне набело, кадр за кадром, и каждый кадр теперь читался наоборот.

Бункер под библиотекой Цельса. Холодный операционный стол. Спокойный Радулов в зелёной хирургической форме, без злорадства. Его исповедь над беспамятным телом матери, та, в которую я почти поверил, потому что хотел поверить. «Я стал чудовищем ради неё. Всё это, сеть, установка, выпотрошенные города, всё ради того, чтобы её спасти». Я слушал это и видел перед собой отчаявшегося человека, мужа, который зашёл слишком далеко из любви.

Спектакль. Каждое слово, выверенное менталистом, который читает людей. Он скормил мне ровно ту историю, в которую сын обязан был вцепиться, чтобы не сойти с ума. Великую трагическую любовь. А правда была проще.

Радулов не спасал Анну в том бункере. Он её обслуживал. Десять лет она работала на него живым руслом, через которое он гнал краденую Искру, и кристалл, эта накипь в стволе, понемногу забивал трубу и мешал потоку. Реактор начал барахлить. И хозяин решил подремонтировать узел, прочистить русло, чтобы оно служило дальше. Операция в бункере была профилактикой. Техническим обслуживанием. А я, дурак, чуть не принял ремонт станка за акт милосердия.

Это была первая правда, и она была мерзкой. Вторая ударила под дых.

Глава 15

Если её держали силой, год за годом, как держат заключенного, значит, она не уходила сама. Никогда. Та история, которую я знал про эту семью, про мать, что однажды оставила своего мальчика и сгинула в своей хвори, была ложью с самого первого слова.

Тело, в котором я теперь жил, выросло с этой ложью в самой сердцевине. Мальчишка, у которого отняли мать, все эти годы носил в себе тихую, незаживающую уверенность, что его бросили. Что мать ушла, оставила, не вернулась.

Эту занозу он таскал в груди, не зная, что она лжёт. А правда была в том, что мать у него вырвали из рук силой, а её саму приковали к станку и заставили работать, она кричала и звала своего маленького все те годы, что для неё слились в один нескончаемый день.

Меня в этом мире тогда ещё не было. Я попал в это тело куда позже, чужой душой в чужую жизнь, и чужую боль брошенного ребёнка получил в наследство вместе с лицом и фамилией. Но даже мне, пришлому, от этой правды было нечем дышать.

Расклеиваться было некогда. Слёзами матери ничем не помочь, ярость на отца её не спасёт. Я много лет учился превращать ужас в работу, в холодную последовательность действий, и сейчас этот навык вернулся сам, как возвращается дыхание после удара под дых.

Раз её удерживали силой как реактор, рассуждал я уже, то и теперь, скорее всего, удерживают. Реактор не отпускают. Его держат в режиме ожидания, под малым током, чтобы в любой миг снова дать нагрузку. Значит, в ней до сих пор сидит то, что держит её на привязи. Не болезнь надо лечить. Надо найти и перерезать саму привязь.

— Ты понял, — тихо сказала с плеча Айла. — Я по тебе вижу, Лукумон. Ты понял, чем была твоя мать.

— Понял, — отозвался я. — Труба. Они качали через неё силу.

— Через её кровь, — поправила Айла. — Через ту самую кровь, что не держит чужого и пропускает сквозь себя. Идеальное русло. Чище неё во всём свете было только одно русло.

— Какое? — спросил я и тут же понял, какое.

— Её сын, — сказала Айла. — Та же кровь. Чистая, первичная. Ты, Лукумон.

Вот тут меня и обдало ледяным уколом страха за самого себя. Не за мать, за себя. Кровь, которая делала её идеальным реактором, текла и во мне. Та же редчайшая линия, переданная по наследству.

Если отцу зачем-то