Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Дети бывают разные, — ответила она. — Бывает, вырастут — и отца продадут. Бывает, с матерью не разговаривают. А бывает, не рождаются вовсе. Это не счёт, боярин. Это жизнь.

Кто-то у стола кашлянул, кто-то хмыкнул. Владимир поднял взгляд. Глаза у него были холодные.

— Пейте, — сказал он. — Или уходите.

— Да чего ты, князь, — попытался сгладить тот с цепью. — Мы ж без злобы. Народ волнуется. Род должен крепнуть.

— Род крепнет, когда язык держат, — сказал Владимир. — А не когда бабы считают чужие месяцы.

За столом кто-то прыснул, но быстро осёкся.

— Эй, не кипятись, — сказал боярин помоложе. — Мы ж за дело. Все же хотят, чтобы князь был с наследником, а не с… — он махнул рукой в сторону Киры, — с женщиной, что всё молчит и глядит, как судья.

— Лучше быть судьёй, чем клоуном, — сказала Кира.

За столом на секунду раздалось:

«О-о-о…» — вытянуто, с хмельной радостью.

Боярин покраснел.

— Ты смотри, какая острая! — сказал он. — Наша княгиня — не жена, а меч.

— Мечи у нас в оружейной, — отрезала Кира. — А я говорю, чтобы слушали.

— Да кто тебя не слушает, — усмехнулся кто-то. — Мы ж все тут ради князя.

— Ради князя? — тихо спросила она. — Или ради его места?

Кто-то кашлянул. Владимир посмотрел в сторону.

— Кира, — сказал он тихо, но в голосе звенело. — Хватит.

— Пусть, — сказал старый купец. — Пусть говорит. Слово ж не камень.

— Камень бывает тяжёлым, — ответила Кира. — Если бросить метко.

Кто-то засмеялся громко, пьяно.

— Да у тебя, княгиня, язык, как нож! — сказал боярин, наливая снова. — Сразу видно — не наша. Киевская кровь, не новгородская.

— И что? — спросила она. — Кровь — не вода. Течёт туда, где её не ждут.

— Да уж видно, — буркнул кто-то. — Князь-то с ней, а не с нашими.

— Потому что ваши — болтают, — сказала Кира.

— А ты, вижу, не болтаешь, а жалишь, — вставил другой.

Владимир ударил кулаком по столу — кубок перевернулся, мёд разлился, запах ударил сладостью.

— Всё, — сказал он. — Пир окончен.

— Князь… — начал кто-то.

— Сказал — всё.

Гул стих. Кто-то неловко отодвинул скамью, кто-то замер. Кира стояла всё там же, не шелохнувшись.

— Пусть дослушают, — сказала она. — Раз начали, пусть дослушают.

Владимир посмотрел на неё, но не остановил.

— Вы спрашивали, когда будет наследник, — сказала Кира. — Когда Бог даст — тогда будет. И когда даст — я вам не скажу. Пусть сами узнаете. По лицам вашим видно будет.

Несколько человек хмыкнули, но никто не засмеялся.

— И ещё, — добавила она, глядя на старшего. — Следующий, кто спросит про моё тело, будет говорить с Владимиром не за столом, а в яме.

Владимир медленно кивнул.

— Слышали, — сказал он тихо. — Она сказала. Я подтверждаю.

Тишина повисла. Пахло мёдом, потом и дымом. Кира повернулась к выходу.

— Варвара, — сказала она тихо. — Иди за мной.

Варвара поднялась из-за стены, как тень, и пошла следом. Когда дверь закрылась, в зале кто-то тихо сказал:

— Ну и стерва.

— Осторожней, — ответил другой. — Такие потом в памяти остаются.

— Долго ли? — спросил третий.

— Долго, — сказал седой. — У таких память — как ледяная вода. Не забывает.

Владимир поднял кубок, не глядя на них.

— Пейте, — сказал он. — За молчание.

И выпил до дна.

Она сидела на лавке, сутулившись, рубаха смялась и сбилась к боку, по белой ткани расползалось тёмное пятно крови — медленное, тяжелое, вязкое. В животе тянуло, ныло — будто кто-то внутри медленно, нарочно царапал острым гвоздём, не давая вздохнуть до конца. Лицо побледнело, губы были стянуты, взгляд цеплялся за пятно света на стене, чтобы не думать о боли.

В углу чадила лучина — огонь слабо трепетал, бросал на стены золотистые полосы, а запах горелого воска смешивался с тяжёлым, железным, почти ржавым запахом крови. Воздух был густой, спертый, наполненный тревогой, — казалось, что даже стены дрожат от напряжения.

Кира держала ладонь на животе — пальцы холодные, тонкие, не находящие себе места. На полу возле ног валялась грязная тряпка, вода в тазу мутнела, темнела, уходила в густой красноватый оттенок. Где-то за окном Волхов глухо шумел, стучал о берега — этот звук был далёким, будто кто-то говорил из-под воды, голос терялся и дробился, и невозможно было разобрать ни одного слова.

— Кира… — голос за дверью был сонный, усталый. — Ты не спишь?

Она не ответила.

Дверь скрипнула, вошёл Владимир, босой, с растрёпанными волосами, в одной рубахе. Зажмурился от света лучины, потом посмотрел на неё.

— Что случилось? — шагнул он ближе. — Опять?

Она кивнула.

Он остановился, глянул на таз, на ткань под ней. Лицо у него стало закрытым, будто камень.

— Сильно?

— Как всегда.

— Может, звать кого? Варвару, лекарку?

— Не надо. Уже всё.

Он подошёл ближе, присел рядом, глядя в огонь.

— Опять, — сказал он тихо. — Каждый раз жду, и каждый раз — опять.

Она молчала.

— Я думал… — он потёр шею. — Может, на этот раз. Ты сама говорила, что задержка была.

— Да, была.

— И что?

— И ничего.

— Может, это знак, — сказал он. — Может, не время.

— Может, — сказала она.

Он посмотрел на неё сбоку.

— Ты не плачешь?

— Нет.

— А выглядишь… — он замолчал. — Усталая ты.

Она усмехнулась.

— Усталая — это мягко сказано.

Он потянулся, осторожно коснулся её плеча.

— Ты… не злись, но я всё думаю… может, надо что-то сделать. Травы, заговоры, кто-то ведь знает, как помочь.

— Не надо, — резко сказала она.

— Почему? — удивился он. — Люди же…

— Люди умирают, — перебила она. — От трав, от родов, от всего этого.

— Ну, не все.

— Хочешь, я скажу тебе цифры?

Он нахмурился.

— Какие цифры?

— Треть, Владимир. Каждая третья умирает при родах. Если не сама, то ребёнок.