Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Откуда ты…

— Просто знаю.

Он долго молчал.

— А если не будешь пытаться, что скажут? — наконец произнёс. — Бояре ждут. Мать пишет. Все шепчут.

— Пусть шепчут, — сказала Кира.

— Кира…

— Что?

— Ты не понимаешь. Если ребёнка не будет — они скажут, что ты бесплодна. А потом — что ты мне не пара.

— Они уже говорят.

Он помолчал, потом тяжело выдохнул.

— Ну, пусть говорят.

Она посмотрела на него.

— Не “пусть”. Это твой род. Это твоя сила. А я… я просто между ними и тобой.

— Ты не между, — сказал он. — Ты со мной.

— Пока не родила.

Он резко повернулся к ней.

— Хватит.

— Что хватит? Я просто говорю, как есть.

— Как будто ты сама хочешь этого меньше всех.

— Я не хочу, — тихо сказала она.

Он замер.

— Что?

— Я не хочу детей.

Он моргнул, будто не понял.

— Как — не хочешь?

— Так. Не хочу. Не хочу умирать, Владимир.

— Никто не говорит, что умрёшь.

— Здесь все умирают.

— Не все! — с раздражением сказал он. — Ты жива, сильная, не какая-нибудь крестьянка. Тебя будут беречь.

— Беречь? — усмехнулась она. — Знаешь, сколько таких “берегли”? На кладбище — целые ряды.

— Хватит говорить так.

— А как? По-твоему, я должна радоваться, что снова кровь пошла? Или надеяться, что в следующий раз я не выживу?

Он сжал кулаки.

— Не говори глупостей.

— Это не глупости, это реальность.

Он сел ближе, потянулся, положил руку ей на живот.

— Слушай, — сказал он. — Не говори так. У нас всё будет. Вот увидишь.

— Что будет? — спросила она спокойно. — Похороны?

Он опустил руку.

— Не могу с тобой так, — произнёс он глухо. — Ты будто специально…

— Я просто устала бояться, — перебила она. — Каждый месяц одно и то же. Жду — и боюсь. И когда кровь идёт, мне не больно. Мне просто стыдно. Потому что ты смотришь вот так.

Он отвернулся.

— Не смотри так, — тихо добавила она.

— А как мне? — спросил он. — Как будто ничего?

— Да. Именно так.

Он горько усмехнулся.

— Ты странная. Все женщины молятся о ребёнке, а ты…

— А я молюсь, чтобы не умереть.

Он ничего не ответил. Пламя трепетало, пахло дымом и железом.

— Может, усыновим, — выдала она вдруг. — Возьмём кого-то. Мальчика. Или девочку.

— Что?

— Возьмём. Найдём сироту. Дадим имя, крышу, еду. Будет нашим.

— Это не то, — сказал он.

— Почему “не то”? Кровь? Кровь не делает человека.

— Род — делает.

— Род — тоже умирает, если в нём все мёртвые, — сказала она тихо.

Он молчал долго.

— Тебя не поймут.

— Пусть.

— И меня не поймут.

— Привыкнешь. Не впервой.

Он покачал головой.

— Нет, Кира. Так нельзя. Люди не примут.

— Люди не принимают вообще ничего, пока их не заставишь.

— И ты заставишь?

— Если придётся.

Он посмотрел на неё.

— Ты боишься не смерти, а вины.

Она вздохнула.

— Бояться вины — значит быть живой.

Он провёл рукой по лицу.

— Я не знаю, что с тобой делать.

— Ничего, — сказала она. — Просто побудь.

Он встал, пошёл к двери, потом остановился.

— Всё равно, — сказал он, не глядя, — я верю, что ты родишь.

— А я верю, что останусь жива, — тихо ответила она.

Он вышел. Кира осталась сидеть. На коленях ткань, на ткани пятно — тёмное, как метка.

Она посмотрела на огонь.

«Каждый месяц — как суд, — подумала она. — И каждый раз — оправдали, но на время».

Пламя опустилось, треснуло углём. За окном Волхов шумел — так же ровно, как всегда.

Глава 39. Мысль на льду

Снег под ногами хрустел так, будто под подошвами ломалось тонкое стекло — каждый шаг отзывался коротким, звонким треском. Воздух был плотный, вязкий, серый; тянуло гарью, будто где-то вдалеке жгли костры, а поверх этого стоял сырой, едкий запах рыбы — свежей, только что выловленной из ледяной воды. Кира шла медленно, спускаясь по заснеженной тропе к реке, ступала осторожно, не из страха поскользнуться — просто не хотелось торопиться, не хотелось прогонять эту тишину и чужую, зимнюю ясность.

Позади, на пригорке, возвышался терем — огромный, тёмный, словно приросший к земле. Ставни были покрыты инеем, белёсые узоры сбегали по дереву, делая дом ещё тише, ещё недоступнее. Его силуэт казался особенно чужим на фоне зимнего неба — дом для тех, кто остался ждать.

У самой воды, там, где лёд встречался с открытой полыньёй, стояли двое мальчишек — сыновья купцов, в шапках набекрень, щеки у них были красные, пальцы продрогли. Один с азартом швырял мелкие камешки по льду, целясь в тёмные лунки, наблюдая, как камень стукается и отскакивает, рассыпая ледяную крошку. Второй следил за каждым броском, едва дыша, будто от этого зависело нечто важное, и лишь изредка озирался на Киру, будто ожидая, что она нарушит их игру.

— Не треснет лёд? — спросил первый мальчик.

— Нет, не треснет. Мороз, смотри, как сковал всё, — ответил второй, топнув ногой по льду, отчего тот звякнул. — Видишь?

Кира остановилась в стороне. Мальчишки обернулись, сняли шапки, переглянулись и быстро убежали.

— Они боятся, — сказала она вполголоса. — Даже дети.

— Они боятся не тебя, — раздался голос сбоку.

Княгиня вздрогнула. Из-за кустов вышел старый купец Семён, тот, кто приносил ей травы с рынка.

— Они боятся мороза, — продолжил он, подходя ближе. — Ты вышла из терема так, словно сама зима гонится за тобой.

— Мне захотелось пройтись, — ответила Кира.

— Одна?

— А разве нельзя?

— Можно, — кивнул Семён. — Только в городе теперь шепчутся, говорят, что княгиня ходит по берегу одна, будто что-то выискивает.

— Пусть шепчутся, — сказала она. — Им всё равно нечем заняться.

Купец повозился с варежками, затем спросил:

— Слышала новости?

— Какие новости?

— С юга. Говорят, Святослав снова разбил болгар.

Кира прищурилась.

— Снова?

— Так говорят торговцы, — ответил Семён. — Из Смоленска пришли люди,