Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

а переплавить. В заботу о тех, кому так же больно, как было тебе. Вот твоя черта оседлости, которую ты отменил, — это твоя боль, переплавленная в дело. Вот твои школы на грузинском — это твоя боль за свой народ, ставшая добром. Переплавляй боль в заботу, Иосиф, всю жизнь, каждый день. Пока ты это делаешь — тьма в тебе работает на свет. Перестанешь — она пожрёт тебя. Это моё последнее тебе слово. Переплавляй боль. Не копи. Переплавляй.

Сосо кивнул. Он не мог говорить. Он держал тетрадь и кивал, и слёзы текли по его лицу, по тем рябинам, что остались от оспы, и капали на чёрный картон переплёта.

— А теперь иди, — сказал я мягко. — Иди, сынок. Я устал. Иди работать. У тебя держава. У тебя окраины. У тебя вся жизнь впереди. Иди и живи её так, чтобы, когда мы с тобой свидимся там, — а мы свидимся, я верю, — тебе нечего было бы стыдиться передо мной. Это всё, чего я от тебя хочу. Чтобы тебе не было стыдно. Иди.

Он встал. Прижал тетрадь к груди. Постоял надо мной. Потом наклонился, как государь, и поцеловал меня в лоб, неловко, коротко, и прошептал что-то по-грузински — я не знал слов, но я понял, что это, потому что такие слова на всех языках значат одно.

И вышел, прижимая к груди тетрадь.

Я остался один.

Тетради на столике больше не было. Впервые за двенадцать лет рядом со мной не было моей тетради. И я понял, что это значит: мне больше нечего записывать. Дело сделано, дела розданы, люди прощены и простились, тетрадь передана. Всё, что я держал в руках двенадцать лет, я выпустил. Руки мои были пусты, и впервые за обе мои жизни эта пустота была не страшной, а лёгкой.

Артемий вошёл тихо.

— Николай Иванович. Может, чего?

— Ничего, Артемий. Сядь рядом. Посиди со мной.

Он сел на стул у кровати — тот самый, на котором только что сидел Сосо. Старый, верный Артемий, который двенадцать лет топил мне печь, носил самовар, стерёг мой сон. Он сидел и молчал, и я молчал, и за окном смеркался последний или предпоследний мой вечер.

— Артемий, — сказал я.

— Слушаю.

— Спасибо тебе. Я тебе ни разу за двенадцать лет не сказал спасибо как следует. Всё некогда было. Так вот сейчас говорю. Спасибо. Ты был мне не слуга. Ты был мне дом. Возле тебя я был дома все эти годы. Это много, Артемий. Это очень много для человека, у которого нет своего дома нигде на свете.

Артемий отвернулся. У него задрожали плечи.

— Полно, Николай Иванович, — сказал он сипло. — Чего уж там. Служба.

— Не служба, Артемий. Любовь. Только вы, простые люди, её зовёте службой, потому что стесняетесь большого слова. А это любовь. Я знаю. Я дожил до того, что научился её узнавать.

Он не ответил. Он сидел, отвернувшись, и плечи его вздрагивали, и я не стал его больше трогать словами. Я просто лежал и смотрел на него — на его сгорбленную старую спину, на седой затылок, — и мне было хорошо и тихо.

За окном догорал августовский вечер. Последний свет лежал на потолке косой золотой полосой и медленно гас.

Я закрыл глаза.

Мне больше нечего было делать. Совсем нечего. И от этого было так легко, как не было никогда — ни в той жизни, ни в этой.

Я знал, что осталось немного. День. Может, два.

И я знал, что Татьяна Ивановна уже совсем близко — ближе, чем когда-либо. Я чувствовал её в комнате так ясно, словно мог протянуть руку и коснуться. Она ждала. Она больше не торопила и не говорила «скоро». Она просто была рядом и ждала, тихо и терпеливо, как ждут того, кто вот-вот закончит последнее дело и обернётся.

Я закончил последнее дело.

Оставалось только обернуться.

Жорж Бор, Юрий Винокуров

Я — Легенда!

Глава 1

Юго-западнее Московского полиса

50 км от форпоста барона Строгина

Дикие земли

— Барон! Барон!!! Петрович! — надрываясь от усилий, орал на бегу матёрый дружинник. Он служил под началом Строгина ещё в те далекие времена, когда тот ходил сотником в гвардии князя Горюнова и мог позволить себе некоторые вольности. Особенно в сложных ситуациях. — Мы нашли его!

— Что у тебя, Саша? — усталый мужчина с осунувшимся лицом не особенно напоминал владетельного аристократа, да и не был им по сути своей. Дикий барон Дмитрий Петрович Строгин выгрыз у судьбы право управлять людьми и собственным наделом, где сейчас доживал свои последнии дни защитный кристалл класса С.

Мелкий осколок, по меркам великих родов, который, тем не менее, давал защиту нескольким тысячам обычных людей. Людей, которые сейчас по большей части погибли, доверившись барону.

— Дальний левый вход, ваше благородие, — пытаясь отдышаться, ответил дружинник. — Здоровенная хреновина! Прямо из земли торчит! И светит ещё так, что глаза болеть начинают. Раз в сто сильнее нашего и точно сможет помочь!

— Веди меня! — резко ответил Дмитрий Петрович и порывисто поднялся с камня. Рядом с бароном стояли оба его старших сына, лучшие бойцы баронства и пятёрка вольных. Последних брать с собой барон не хотел до последнего, но выбора у него не было. Уже не было. — Все за мной!

Первые признаки нестабильности защитного кристалла появились всего несколько дней назад. Тревожный сигнал, который барон не успел даже правильно оценить, внезапно превратился в настоящую катастрофу.

Ночью защитный купол над баронством просто исчез. Всего на три часа, но этого хватило окрестным тварям, чтобы прогрызть себе дорогу к посёлками и уничтожить значительную часть населения. Подоспевшие дружинники едва успели спасти редких выживших. Остатки населения баронства с огромным трудом и потерями удалось переправить в Московский полис, а сам барон с самыми верными бойцами остался у себя в замке, чтобы воспользоваться последним шансом…

Одноразовый артефакт времён Сопряжения миров. Редчайший магический предмет, для пробуждения которого нужно было столько энергии, сколько у дикого барона никогда не было. Сейчас же для его активации был использован защитный кристалл баронства. При этом кристалл был уничтожен окончательно, но это было уже неважно. Ведь сейчас барон уже без баронства, без подданных и с громадными долгами.

Артефакт мог показать путь к ближайшему источнику