Весь Нил Стивенсон в одном томе - Нил Стивенсон

— Вы, наверное, гадаете, что делает в Окленде человек, который изображает из себя нечто среднее между Макиавелли и Дзефирелли. Почему он не в Сакраменто, где обитают политики, или не в Лос-Анджелесе, где кишмя кишат медиа-подонки?

— Такой вопрос приходил мне на ум, — сказал Аарон.

— Это перетягивание каната. Чем ближе я к Сакраменто, тем лучше для политиков. Чем ближе я к Лос-Анджелесу, тем лучше для креативно одаренных.

— Вы ближе к Сакраменто. Так что, полагаю, политики победили.

— Они не победили, но получили явное преимущество. Видите ли, у ребят из прессы отсутствует щепетильность. Они доберутся куда угодно. У политиков она тоже отсутствует. Но они предпочитают действовать так, как будто она у них есть. И добираться до Лос-Анджелеса — выше их чувства искусственного достоинства, поскольку они по-прежнему считают меня мелким торгашом и потому им кажется, что они поклоняются ложным богам.

Огл повернулся к Аарону спиной и повел его сквозь лабиринт перегородок.

— Так почему же вы не обосновались в Сакраменто, если ребятам из прессы все равно, куда ехать? — спросил Аарон, следуя за Оглом и оглядываясь по сторонам.

— Ребятам, может, и все равно, но мне-то нет. Я не хочу сидеть в Сакраменто, потому что это пересохшее сортирное очко. А Сан-Фран слишком, черт побери, дорого обходится. И поэтому я здесь, в лучшем месте, какое только можно найти.

Они приближались к некой сложной конструкции, комнате внутри комнаты — трехмерному переплетению деревянных брусьев, окружающих и поддерживающих изогнутую стену. Старомодную стенку из оштукатуренной рейки.

С одной стороны сооружение было открыто, позволяя заглянуть внутрь. Комната имела овальную формы, и сейчас была расколота, как яйцо.

Огл заметил его любопытство и взмахнул рукой.

— Входите, — сказал он. — Лучшая комната во всем здании.

Аарон переступил через брусья и сквозь пролом проник в овальную комнату.

Внутри обнаружился прекрасный письменный стол. Это был кабинет. Овальный кабинет. Это был Овальный Кабинет.

Аарон видел настоящий Овальный Кабинет в Белом Доме, когда посещал Вашингтон, округ Колумбия, со школьной экскурсией. И этот был точно такой же. Если сдвинуть две половинки вместе, подобие станет полным.

— Она совершенна, — прошептал он.

— По телевизору абсолютно совершенна, — сказал Огл, влезая следом. — На кинопленке всего лишь довольно хороша. Для деревенщины в любом случае сойдет.

— И зачем же она вам?

Огл хлопнул по большому крутящемуся кожаному креслу ладонью, развернул к себе и рухнул в него. Он откинулся на спинку и закинул ноги на президентский стол.

— Слышали когда-нибудь о стратегии Розария?

— Да, смутно.

— Ну так вот, Белый Дом — людное место — все эти тургруппы, которые шастают туда-сюда, а как я уже упоминал, большинство типов из прессы ошиваются здесь, в Калифорнии. Иногда оказывается удобнее следовать стратегии Розария прямо здесь, в Окленде.

— Я не знал, что вы действуете на таком уровне, — сказал Аарон. — Не подозревал, что вы работаете на кандидатов в президенты.

— Сынок, — сказал Огл, — я работаю на императоров. В восемнадцатом веке политика целиком строилась на идеях, но потом появился Джефферсон с целой кучей новых идей. В девятнадцатом веке политика строилась на личности. Но никто не демонстрировал такой силы личности, как Линкольн и Ли. Большую часть двадцатого века она крутилась вокруг харизмы. Но теперь никто не верит в харизму, поскольку Гитлер использовал ее, чтобы убивать евреев, а ДФК — чтобы клеить телок и отправлять нас во Вьетнам.

Огл выдернул упаковку пива из дребезжащего старого холодильника за стеной «Овального Кабинета» и выставил банки на президентский стол. Аарон придвинул поближе один из стульев, и теперь оба сидели, закинув на стол ноги и с банками пива в руках.

— И что же сейчас? — спросил Аарон.

— Внимательность. Мы живем в Эпоху Внимательности. Публичная фигура должна выдержать внимание прессы, — сказал Огл. — Президент — высшая публичная фигура и должна выдерживать самое пристальное внимание; он подобен человеку, растянутому на дыбе на площади в какой-нибудь средневековой жопе мира и испытуемому Инквизицией. Как и средневековье, Эпоха Внимания плюет на рациональные доводы и дискуссии, а клятвы и протесты считает ложью и обманом. Единственный способ установить правду — это ритуалы испытания, которые создают в подследственном такое нечеловеческое напряжение, что любой изъян его характера становится роковым, и он раскалывается, как треснувший алмаз. Это мистическая процедура, апеллирующая к высшим, не называемым силам, и отрицающая рациональность, каковая считается работой Дьявола. Как римские гаруспики, которые предсказывали итог битвы, не изучая силы противника, но ковыряясь в дымящихся потрохах жертвенного барана, мы пытаемся установить готовность кандидата к отправлению должности, скрестив на нем лучи прожекторов в телестудии и подсчитывая, сколько раз в минуту он мигает, деконструируя его способность смотреть прямо в глаза, отслеживая его жестикуляцию — открыты или сжаты его ладони, направлены ли они к камере или от нее, распахнуты или скрючены, как клешни.

Я набросал угнетающую картину. Но мы с вами подобны обученным грамоте монахам, которые в течение всех Темных Веков нянчили огонек греческой рациональности, скрываясь в подполье, узнавая друг друга по тайным знакам и кодовым словам, встречаясь в подвалах и чащобах, чтобы обмениваться опасными, подрывными идеями. У нас недостаточно сил, чтобы изменить образ мыслей безграмотного большинства. Но у нас довольно хитроумия, чтобы пользоваться их глупостью, чтобы изучать их несложные мыслительные механизмы и использовать эти знания, чтобы исподволь направлять их к цели, кавычки открываются, верной и истинной, кавычки закрываются. Вы когда-нибудь попадали в телевизор, Аарон?

— Только случайно.

— И как вы при этом выглядели?

— Не очень хорошо. То есть у меня был настолько дикий вид, что это просто шокировало.

— Вы пучили глаза, не так ли?

— Именно. Как вы догадались?

— Кривая гаммы определяет, как камера реагирует на свет, — сказал Ки Огл. — Если она близка к прямой, то темное выглядит темным, а светлое — светлым, как в реальности и более-менее на каждой приличной кинопленке. Но поскольку эта кривая никогда не бывает прямой, темное стремится к черному, а яркое начинает бликовать и засвечиваться; только то, что посредине, выглядит туда-сюда. Так вот, у вас темные глаза, и притом глубоко посаженные, и в результате они уходят в черный. Белки глаз, по контрасту, кажутся чересчур яркими. Зная все это, вы бы старались смотреть прямо перед собой, чтобы как можно меньше показывать белки. Но поскольку вы не искушены в этих материях, то переводили глаза с предмета на предмет и белки при этом «вспыхивали», выпрыгивая из экрана — все из-за кривой гаммы; ваши глаза выглядели выпученными белыми сферами на грязноватом темном фоне.

— Этому вы и