"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Первые секунды казались терпимыми — лёгкая боль, терпкий укус. Но вот — словно нож скользнул по коже изнутри, боль стала острой, режущей, выжигающей дыхание. Кира втянула воздух сквозь зубы, крепко сжала челюсти, чтобы не застонать — не показать ни ребёнку, ни женщине, что с каждой секундой ей становится всё труднее.

— Ай… — вырвалось у Киры, тонко, невольно. — Осторожно, малыш… тише…

— Что, больно? — кормилица смотрела с опаской, будто сама почувствовала резь.

— Немного, — Кира попыталась улыбнуться, но получилось плохо.

— Может, дать другую грудь? — предложила женщина, потирая ладони.

— Эта тоже болит, — тихо сказала Кира, не отводя глаз от сына.

Она опустила взгляд — на коже груди выступили мутные капли молока, вперемешку с розовым, почти алым. Это была кровь. Она растекалась крохотными дорожками, оставляя на пальцах липкость и страх.

— Господи… — прошептала Кира, едва дыша.

— Что? — кормилица тут же подалась ближе, тревожно заглядывая через плечо. — Что такое?

— Посмотри, — с трудом выговорила Кира, поднимая свободную руку.

Женщина нагнулась, всмотрелась внимательно. Лицо её вытянулось.

— Ох, — выдохнула она. — Кровь. Так бывает. Кожа треснула — вот и течёт.

— Бывает? — переспросила Кира, голос её дрожал. — А ему? Ему можно такое пить?

— Можно, — неуверенно кивнула кормилица, глядя на ребёнка. — Это всё равно молоко… только с кровью. Не умрёт он.

Кира не ответила. Она смотрела, как Братислав продолжает сосать, прицокивая, совершенно довольный. На его губах блестело розовое, и в этом было что-то пугающе беззащитное.

— Прекрати, — сказала Кира, собирая силы, чтобы отнять сына от груди. — Хватит.

Младенец заскулил, дернул головкой, крепче уцепился маленькими пальцами за её рубаху и снова прижался к ней, упрямо, настойчиво, как будто всё, что есть в этом мире — только он и эта боль.

— Не хочет, — заметила кормилица, чуть качнув ребёнка на руках. — Пусть допьёт, легче станет.

— Нет, — резко сказала Кира, и голос её сорвался. — Я сказала — хватит.

Она отстранила Братислава, пальцы дрожали, но хватка была твёрдой. Ребёнок коротко, обиженно заплакал, звук был острый, пронзительный, будто ножом по стеклу. По груди Киры сразу побежали тонкие струйки молока, розоватые, густые, как будто из самой раны — они стекали медленно, оставляя за собой красные следы.

— Смотрите, всё в крови, — прошептала кормилица, растерянно. — Вам надо мазать.

— Чем? — спросила Кира, глядя в пол. — Воском? Зверобоем?

— Мёдом можно. Или смальцем, — ответила женщина, торопясь. — У нас есть старый способ. Помогает.

— Старый, — повторила Кира глухо, будто пробуя это слово на вкус. Она опустила взгляд на ладони — на пальцах блестело молоко, тёплое, густое. Когда она поднесла руку ближе к лицу, запах ударил в нос — острый, тягучий, смесь железа, пота и молока.

Её передёрнуло. Желудок сжался.

— Господи, — прошептала она. — Пахнет…

— Чем пахнет? — спросила кормилица, неуверенно.

— Кровью, — ответила Кира, глядя в никуда.

— Ну, так и есть, — развела руками женщина, будто оправдываясь. — Выживете, и всё пройдёт.

— А если нет? — спросила Кира, тихо, почти с любопытством.

— Что — нет? — не поняла кормилица.

— Если всё сгниёт, как внизу, — произнесла Кира, подняв на неё глаза. — Я же гнию.

— Не говорите так, — испуганно перебила женщина, спеша перекреститься. — Накличете беду.

— Беда уже случилась, — выдохнула Кира. — Просто вы её не чувствуете.

Братислав снова запищал — тонко, нетерпеливо, словно этот звук был продолжением её слов.

— Он хочет есть, — сказала кормилица, осторожно, почти оправдываясь. — Не держите его голодным.

— Я не могу, — ответила Кира, и голос её прозвучал глухо, будто из‑под земли. — Мне противно.

— Противно? — переспросила женщина, нахмурившись. — Княгиня, что вы говорите? Это же ваше дитя.

— Я знаю, — прошептала Кира. — Именно поэтому.

Кормилица растерялась, замерла с ребёнком на руках, глядя то на него, то на неё.

— Как можно так говорить? — сказала она, уже тише, но с упрёком.

— Можно, — ответила Кира, глядя в пол. — Если больно. Если кожа трескается и течёт — можно.

Женщина тяжело выдохнула, опустила взгляд.

— Всё у вас не по‑людски, — пробормотала она. — Говорите, будто не мать.

Кира не ответила. Она взяла полотенце, приложила к груди — ткань быстро потемнела, расползлась розовым пятном. Пахло тёплым молоком, воском и чем‑то кислым, старым.

— Дай ему грудь сама, — тихо сказала она, не поднимая головы. — Я не могу.

— Но князь велел, чтобы вы сами кормили, — возразила кормилица, торопливо, как будто хотела прикрыться чужими словами.

— Пусть сам кормит, — отрезала Кира. — Я не могу.

— Не говорите так, — испуганно замахала руками женщина. — Если кто услышит, будет крик.

— Пусть, — ответила Кира, закрыв глаза. — Мне всё равно.

Кормилица сжала губы, подошла ближе.

— Вам нельзя сердиться, — сказала она, стараясь говорить мягко. — Кровь сильнее пойдёт.

— Она уже идёт, — устало произнесла Кира.

— Княгиня… — начала женщина, шагнула к ней.

— Что? — Кира открыла глаза, взгляд стал твёрдым, тусклым. — Что ты скажешь? Что всё наладится? Что женщины так живут веками?

— Ну… да, — тихо ответила кормилица. — Так живут.

— А я не хочу, — сказала Кира. — Не хочу жить, как они.

— А как же князь? А дитя? — спросила женщина, сжимая руки на переднике.

— Дитя вырастет, — произнесла Кира тихо. — А я уже не вырасту.

Кормилица долго стояла, не зная, что ответить. Потом опустила глаза, подошла к колыбели и осторожно положила туда ребёнка. Его дыхание сразу стало ровным, слабым, будто сам воздух вокруг боялся нарушить этот хрупкий покой.

— Он спит, — сказала кормилица тихо, почти с облегчением. — Видите? Всё само утихло.

Кира кивнула, не отрывая взгляда от колыбели.

— Хорошо, — произнесла она с усилием.

— Может, принести мазь? Или тёплую тряпку? — предложила женщина, уже направляясь к двери.

— Принеси, — согласилась Кира. — Только не из котла. Оттуда пахнет дымом.

— Поняла, — отозвалась кормилица и поспешно вышла,