"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Кира осталась сидеть у окна. Снежный свет, холодный и бледный, ложился на её лицо так, что оно казалось почти прозрачным. На стекле дрожало слабое отражение — худое, осунувшееся, с провалами под глазами, с распущенными спутанными волосами, которые висели безжизненными прядями. Она смотрела на своё отражение, как на незнакомку, случайно застывшую по ту сторону стекла.

«Он уйдёт, — подумала она. — Не сегодня, так завтра. И будет прав».

Мысль эта не ударила, не ранила — она легла ровно, спокойно, будто подтверждала давно известное.

Она подняла руку, медленно, будто рука стала тяжелее вдвое, и коснулась губ. Кожа на пальцах была сухой, шероховатой; пахла воском, тронутым огнём, и кровью, засохшей в тонких линиях под ногтями. Запах этот был теперь частью её самой — неизбывным, тёмным, плотным, как след, который нельзя смыть.

«Я не могу быть рядом. Не могу быть женой. Могу быть только тенью», — подумала она, и сердце болезненно ёкнуло, словно на мгновение попыталось удержать прежнюю её — ту, что улыбалась, смеялась, дышала глубже.

Комната вокруг будто сузилась. Деревянные стены нависали ближе, как в тисках; тени от лампы вытягивались по углам, сливаясь в тяжёлую массу. На полу, возле её ног, лежала пряжа, выскользнувшая из рук, — красная, как рана, запутавшаяся между досками.

За стеной снова зашевелился ребёнок. Сначала едва слышно, затем чуть громче — короткий писк, робкий, словно он звал во тьме и не был уверен, что имеет право. Солома тихо прошуршала, как дыхание маленького зверька.

Кира не встала. Не повернула головы. Не дёрнулась. Просто сидела неподвижно, стискивая воздух вокруг себя, будто тот мог удержать её от распада. Она лишь медленно сжала пальцы в кулак — так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в кожу.

К вечеру светлица погрузилась во мрак, словно в тягучий чад, который опускался медленно, с каждым часом, будто собирался задушить всё живое. В очаге тихо тлели угли: красные точки, похожие на умирающие глаза зверя. Они едва освещали пространство, бросая на стены рваные тени. Пахло дымом, чуть сладким мёдом и сырым воском, который не успел застыть — всё это смешивалось в тяжёлый дух, оседающий на коже липкой пеленой.

Кира сидела на лавке, закутавшись в тёплый, немного колючий платок. Спина её была сгорблена, плечи узкие, будто она пыталась укрыть не тело, а пустоту внутри. Она не шевелилась — казалось, что её поставили здесь и забыли, как забывают деревянную плошку у огня.

Когда он вошёл, шаг его был почти неслышен, но Кира всё равно вздрогнула — коротко, болезненно, будто от холодного прикосновения.

— Ты опять не поела, — сказал Владимир, присаживаясь рядом. В его голосе слышалась усталость, накопленная за много дней.

Она не повернула головы.

— Я не хочу.

— С утра не ела, с обеда не ела. Так нельзя.

— Можно.

— Нет, — по-прежнему спокойно, но твёрже возразил он. Он протянул руку к полке, взял миску, в которой ещё тёплым клубился запах похлёбки. — Вот, ещё тёплое.

— Убери, — тихо сказала Кира, и голос её дрогнул, будто от отвращения.

Владимир выдохнул раздражённо, будто воздух в груди стал тесным.

— Кира… Что с тобой стало?

— Ничего.

— Да видно же, — он склонился чуть ближе, пытаясь поймать её взгляд. — Ты бледная, руки холодные. Сидишь, будто тебя нет.

Она молчала, взгляд упирался в углы лавки, где тени сгущались, как плесень.

— Я не понимаю, — сказал он, и в его голосе появилась почти безнадёжная нотка. — Раньше ты говорила со мной. Теперь — будто в стену.

— А что ты хочешь, чтобы я сказала? — спросила Кира, едва шевеля губами.

— Что угодно, — ответил он горячо. — Хоть ругайся, хоть плачь, хоть бей меня. Но не молчи так.

— Я не могу.

— Почему?

Она медленно повернула голову, и в её глазах мелькнуло что-то тусклое, тяжёлое, словно лёд под серой водой.

— Потому что всё, что я скажу, тебе не понравится.

— Пусть, — сказал он, сжав кулаки. — Это лучше, чем твоё молчание.

Он осторожно протянул руку и коснулся её пальцев — только кончиками, словно боялся причинить боль. Кира резко дёрнула руку, будто обожглась.

Владимир замер, а между ними снова распахнулась пустота, холодная и ни на что не похожая.

— Не надо, — тихо попросила Кира, едва подняв голову.

— Опять? — Владимир посмотрел ей прямо в лицо, пытаясь поймать её взгляд. — Почему нельзя просто коснуться? Что в этом такого?

— Не трогай, — повторила она, и голос её стал твёрже, как у того, кто защищает последнюю границу.

— Я не обижаю.

— Я знаю. Всё равно не трогай.

— Тебе больно? — он напрягся, внимательно вглядываясь в неё.

— Нет.

— Тогда почему?

— Просто не трогай.

Он сжал челюсть, на скулах обозначились острые тени.

— Ты боишься меня, — обвинил Владимир, голос стал глухим.

— Нет.

— Тогда чего? — в голосе была уже злость и почти мольба.

— Себя.

Он нахмурился, нахлынула досада, но переспросил чуть тише:

— Что это значит?

— Это значит… — Кира с трудом дышала, будто в комнате стало меньше воздуха. — Я не хочу, чтобы ты видел, какая я теперь.

— Я уже вижу, — сказал он, всматриваясь в её лицо — потерянное, потускневшее, будто вымытое дождём.

— Нет. Ты не видел, — её голос прозвучал отстранённо, будто она разговаривала сама с собой.

Он резко выдохнул, встал, несколько раз прошёлся по комнате — пол скрипел, свет прыгал по стенам.

— Может, я сделал что-то не так? Сказал что-то не то?

— Нет.

— Тогда объясни! — Владимир остановился, упёрся ладонями в стол, слова выходили с трудом, но он не мог больше сдерживать их. — Я не слепой, я вижу, что ты отдаляешься. Почему?

— Потому что… — Кира замолчала, уткнувшись в край платка. Тень скользнула по её лицу. — Потому что я не могу быть рядом.

— Почему?

— Потому что мне стыдно.

Он подошёл ближе, опустился на корточки напротив неё, чтобы оказаться на одном уровне, и замер, глядя ей в глаза — долго, не моргая, будто хотел увидеть то, что скрыто под болью и