"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Стыдно за что? — спросил он почти шёпотом, но в голосе таился страх: будто он действительно боялся услышать ответ.

— За себя, — произнесла Кира, и слова упали между ними, как тяжёлые камни.

— За что в тебе можно стыдиться? — он вскинул брови, искренне, по-детски удивлённый. В его лице мелькнуло что-то тёплое, почти беззащитное, — и от этого ей стало ещё тяжелее.

— За всё, — ответила она, и взгляд её затуманился, словно она смотрела на что-то очень далёкое и тёмное.

Он молчал, пытаясь понять, но понимание не приходило. Затем он уставился на неё долгим, неподвижным взглядом — тяжёлым, как мокрая шерсть на плечах.

— Ты с ума сошла, — негромко сказал Владимир, качнув головой. — После всего, что было, — за всё?

— Да, — она не пыталась оправдываться. Слово прозвучало твёрдо, глухо.

— Это нелепо, — выдохнул он, в его голосе мелькнула почти злость: не на неё, а на то, что он не мог разгрести эту пропасть.

— Может, — согласилась она, опуская взгляд на свои руки, бессильно лежавшие в тени от плаща.

Он замолчал, словно перелистывал мысли внутри себя. Потом тихо, с осторожностью, будто боялся спугнуть что-то важное, спросил:

— Ты думаешь, я тебя не люблю?

— Я думаю, что ты любишь, — спокойно сказала она, не поднимая головы. Но в этой спокойности чувствовалась обречённость, будто она заранее знала, что любви недостаточно.

— Тогда в чём дело?

— В том, что я не могу любить в ответ, — пояснила Кира, медленно переводя взгляд на огонь, в котором умирали последние угли.

— Почему?

— Потому что, если ты ко мне прикоснёшься, я не почувствую ничего, кроме страха, — сказала она тихо, но в этих словах не было истерики — только истина, горькая, неизбежная.

— Страха чего? Меня?

— Нет, — она покачала головой. — Того, что ты узнаешь, какая я теперь.

— Я уже знаю, — сказал он быстро, слишком быстро, словно хотел перебить саму реальность.

— Нет, — повторила Кира, не повышая голоса. — Ты не знаешь.

Он подался вперёд, почти навис над ней, но не решился коснуться. Лицо его было напряжённым, губы сжаты, в глазах пряталась тревога.

— Скажи, — попросил он тихо, будто это была молитва.

— Ты не хочешь знать, — ответила она, слегка отвернувшись, как человек, который закрывает рану рукой.

— Хочу, — его голос прозвучал твёрже, отчаяннее.

— Нет. Не хочешь. Никто бы не хотел, — сказала Кира, и плечи её слегка дрогнули, будто она сжалась в себе.

— Кира… — он медленно протянул руку, взял её ладонь в свою и сжал, словно боялся, что она исчезнет, рассыплется, как зола. — Я хочу знать всё.

Она замерла, будто перестала дышать. Пальцы её были холодными, сухими, стеклянными на ощупь. Тени от огня дрожали по её лицу, подчеркивая впалые скулы, тусклый взгляд.

Владимир видел, как она борется — с чем-то внутри себя, невидимым, но огромным, как ночь за окном.

— Отпусти, — тихо сказала Кира, и пальцы её едва шевельнулись в его ладони, словно пытались выскользнуть, но не находили силы.

— Нет, — отрезал Владимир, сжав её руку крепче, будто она была последним, что держит его на поверхности.

— Владимир, отпусти, — повторила она чуть громче, но голос всё равно звучал слабо, будто прошёл через толщу воды.

— Не отпущу, — сказал он упрямо. — Я не дам тебе утонуть в этом.

— Поздно, — ответила Кира, и слово это легло ровно, без дрожи, без отчаянья — как факт.

— Перестань, — почти умоляюще выдохнул он.

— Поздно, — повторила она. — Всё кончилось.

Он напрягся, наклонился чуть ближе:

— Что именно «всё»?

— Всё, что было между нами, — пояснила она спокойно, будто говорила о чём-то давно решённом, не подлежащем обсуждению.

Его рука дёрнулась, пальцы разжались сами собой. Он резко отпустил её ладонь и поднялся — так быстро, что лавка скрипнула.

— Так просто? — спросил он, глядя на неё сверху вниз, будто она была теневой фигуркой, которую можно было разглядеть только в таком ракурсе.

— Да.

— Значит, всё, что было, — зря? — его голос дрогнул, но он сделал шаг назад, будто боялся выдать слабость.

— Нет. Было. Но прошло, — сказала Кира, и глаза её не блестели — они были сухими, пустыми, будто выгорели.

— Это бред, — бросил он резко.

— Это правда.

Владимир уставился на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались злость, растерянность и страх потерять то, что он уже терял.

Потом тихо, почти с опасным спокойствием сказал:

— Ты лжёшь.

— Нет.

— Лжёшь, потому что боишься, — обвинил он, шагнув ближе.

Кира не отвела взгляда.

— Да.

Его лицо исказилось, будто он получил удар.

— И что, теперь так и будет? — спросил он с горечью. — Ты будешь прятаться в платке, в темноте, молчать, гнить здесь среди трав и баб?

— Лучше так, — произнесла она медленно, будто каждое слово давалось ей тяжело, — чем чтобы ты видел, как я встаю и у меня течёт.

Он резко повернулся к ней. Его глаза расширились, дыхание сбилось на мгновение, будто эти слова больно полоснули по нему. Свет от углей упал на его лицо, подчёркивая линию скул, напряжённую, резкую, будто вырезанную ножом.

— Что ты сказала?

— То, что слышал, — спокойно ответила Кира, не поднимая глаз.

— Кира…

— Не надо, — перебила она тихо, но в этом «не надо» было больше силы, чем в крике.

— Перун…

— Да. Вот. Теперь ты понял, — сказала она ровно, не отводя взгляда от огня.

Он подошёл почти вплотную, встал прямо перед ней. На лице его — ни жалости, ни злости, только напряжённая решимость.

— Мне плевать. Понимаешь?

— Не плевать, — возразила Кира, голос дрогнул, но она не отступила.

— Плевать! — крикнул он, и голос его эхом отразился от стен. — Мне плевать, сколько у тебя шрамов, что болит, что течёт! Я не уйду!

— Замолчи, — попросила она, глухо, как будто ей не хватало воздуха.

— Нет!

— Замолчи, — прошептала Кира, не глядя на него. — Я не выдержу.

— А я не выдержу