Фантастика 2026-108 - Борис Владимирович Романовский

и к концу тайма у нашего защитника снова пошла кровь. Защитники к этому моменту тоже уже обсудили между собой то, что Анатолий Фёдорович говорил им сразу после свистка об окончании первого тайма. В общем, все сидели и ждали.

— Я не знаю, что вам сказать, если честно. Через десять минут, может быть, чуть больше, мы выйдем на поле. Раздастся свисток. И одиннадцать игроков останутся один на один с соперником.

Он помолчал.

— Чёрт, как трудно говорить. Я всегда думал, что обладаю талантом мотиватора. Не только тренера, который ставит игру, но и тренера, который приводит мозги в порядок. А сейчас мне трудно, потому что я внезапно понял: смотрю на игроков, которые не нуждаются в том, чтобы их настраивали.

Бышовец обвёл раздевалку взглядом. Медленно.

— Смотрю на Гену Литовченко. Смотрю на Олега Протасова. Олег, ты выйдешь на пятьдесят пятой вместо Юрана. Смотрю на Игоря Добровольского. На всех смотрю. И на нашего капитана, на Ярослава. И вижу не игроков. Не людей. Не совсем молодых парней в футболках сборной Советского Союза. Я вижу историю. Вижу легенду. Вижу величие, которого очень многие из вас уже достигли. Античных олимпийцев. Героев. Богов.

Пауза.

— И сейчас, когда осталось восемь минут до выхода на поле, знаете что? Я не хочу видеть перед собой легенд. Я хочу снова видеть игроков. Хочу снова видеть людей. Хочу снова видеть футболистов, совсем молодых и голодных парней, которые с моим предшественником, Эдуардом Васильевичем Малофеевым, запрыгнули в последний вагон уже ушедшего поезда. Разнесли Португалию в переигровке. А потом эти же голодные до побед футболисты поехали во Францию и сделали то же самое со всей футбольной Европой.

Он опёрся ладонями о скамейку.

— Два-один. Результат по игре. О самой игре я ничего не скажу. Она такая, какая есть. Добровольскому и защитникам я всё сказал по дороге в раздевалку, они знают, что делать. А всем остальным мне сказать нечего. А если вернуться к тому, что я говорил раньше. Самое главное сейчас — забыть.

Бышовец посмотрел на Заварова. На меня. На Мостового. Впрочем, Заварова в раздевалке не было — он смотрел этот матч из Вены, из палаты в Альгемайнес Кранкенхаус, и сейчас это знали все, кто сидел рядом со мной. Анатолий Фёдорович просто по привычке скользнул взглядом по тому месту, где Саша обычно сидел.

— Забыть весь эпос. Забыть ту былинную историю, которую герои, сидящие передо мной, нарисовали. И вернуться в начало. К самой первой главе. К самой первой строчке. К названию. К чистому листу. И с этого чистого листа написать новую историю. В которой не будет места поражению от Бразилии в одной восьмой чемпионата мира. А будет место победе.

Он выпрямился.

— Я не буду говорить, как эта победа важна для меня. Кто я такой, по большому счёту? Я всего лишь тренер, который взял бриллиант в золотой оправе и повёз его на самую главную выставку драгоценностей, какая только может быть.

Тишина. Никто не шевелится.

— Я не буду говорить, что этот матч значит для всех вас. Если вы не понимаете, что он значит, вы идиоты. А я не верю, что вы идиоты. Каждый из вас умный, талантливый и фантастически способный спортсмен. Каждый из вас лучше меня должен понимать, что всё это значит. Где мы находимся. Для кого мы играем.

Пауза.

— Я не буду говорить, что этот матч значит для тех тысяч людей на трибунах, каждый из которых прошёл семь кругов ада, чтобы попасть сюда. Что он значит для миллионов наших с вами сограждан, для простых советских людей, которым наша работа доставляет радость. Я не буду напоминать вам о тысячах писем, которые приходят в Новогорск, в Федерацию футбола, лично мне и лично каждому из вас. Если вы обо всём этом забыли или не знаете, то опять же вы идиоты. А вы не идиоты.

Он посмотрел на нас уже иначе.

— Я прошу у вас только одного. Сыграйте, проживите следующие сорок пять минут так, как вы этого достойны. Не так, как вы можете. А так, как вы этого достойны.

Бышовец сделал шаг к двери.

— И вот тогда, когда эти сорок пять минут закончатся, мы вернёмся сюда, в эту раздевалку, и она не станет конечной остановкой. Она вообще ничего не будет значить, потому что она превратится в эпизод. А значить будет следующий матч. Четвертьфинальный матч чемпионата мира. На который мы тоже выйдем с чистого листа. И который мы тоже выиграем. Но чтобы это случилось, нужно правильно заполнить тот чистый лист, который лежит перед нами сейчас.

Он открыл дверь.

— Так что встали, мужики, и пошли. Мяч круглый, поле прямоугольное. У бразильцев одна голова, две руки и две ноги. И мы их обыграем. Всё, вперёд!

* * *

Бразильский тренер наверняка тоже сказал свою мотивирующую речь. И, как и Анатолий Фёдорович, тоже работал в перерыве. Вот только такое ощущение, что вся его работа свелась к тому, что бразильцы получили установку максимально загрузить Ромарио с Бебето. Лазарони, в сущности, отсёк все элементы атакующей игры, в которых его главные звёзды не были задействованы. Схема из 3−5–2 превратилась в 3−5-0–2 с длинным, прямым проводом от Валдо к Ромарио и Бебето. Ну а бонусом к этому решению наш соперник очень облегчил жизнь Добровольскому и компании. Потому что оборона сборной Советского Союза так чётко, цепко, грамотно и собранно, как в этом втором тайме, не играла очень давно. А такой, как в первые двадцать минут после перерыва, не играла, пожалуй, никогда.

И эти двадцать минут, когда Бразилия прямолинейно ломилась через своих лидеров, как раз и стали тем временем, когда мы их похоронили. Потому что в обороне у нас получилось всё. А у бразильцев в атаке не получилось ничего.

А к тем двум мячам первого тайма мы добавили ещё парочку.

Протасов, вышедший на замену Юрану на 55-й, был одним из тех игроков, о которых последние полгода писали примерно все европейские газеты: торпедовец, наконечник нашей атаки, с контрактными предложениями в Италии и Испании, одним словом — один из самых лакомых кусочков советского футбольного рынка. И вот этот самый лакомый кусочек на 61-й минуте доказал, почему его хотят все. Вынос Харина из штрафной. Мостовой протащил метров сорок по флангу. Навес. Протасов на дальней штанге в падении через себя. Таффарел даже не дёрнулся.

3:1.

А ещё через четыре