Питер Грант - Бен Ааронович

– Меня зовут Питер Грант, я из полиции.

– Правда? – явно обрадовался он. – Так чем вам помочь?

Я сказал, что мы проверяем сообщение о «нарушениях общественного порядка» по этому адресу, и спросил, не замечал ли он чего-нибудь такого.

Проектировщик, а это и правда был он, спросил, когда произошли эти самые «нарушения». И облегченно улыбнулся, когда я сказал, что на прошлой неделе.

– Тогда это не мы, офицер, – покачал он головой, – на прошлой неделе тут никого не было.

Значит, работают они чертовски быстро, судя по тому, какие возвели леса и как успели разнести все внутри. Я сказал это вслух, но инженер в ответ только усмехнулся:

– Да если бы! Мы с марта тут торчим. А на прошлой неделе вообще не работали. Ждали мрамор – белый, Каррару, а его взяли и не привезли. А без мрамора что прикажете делать?

Делать было нечего, и он распустил на неделю свой объединенный корпус поляков, румын и хорватов.

– Но плату не стал удерживать, – добавил он, – я же не изверг какой.

– И не было признаков, что сюда кто-то вламывался за это время?

Нет, ничего такого он не заметил и запросто разрешил побеседовать с рабочими. Так я и сделал, невзирая на языковой барьер. Рабочие ничем не могли мне помочь, и только один сказал, что вроде бы какие-то вещи здесь стояли не так, как они оставили. Я спросил, хорошо ли они отдохнули, и выяснил, что каждый нашел себе подработку на эту неделю.

Перед уходом я попросил разрешения осмотреть дом, и главный сказал, чтобы я не стеснялся. Первые два этажа лежали в руинах. Я видел остатки гипсовой лепнины там, где раньше был потолок. Грязная линия кирпичной кладки смотрелась как отметка уровня прилива. Я прошел к центру здания, и тут вдруг меня накрыла волна ощущений. Обрывок мелодии на замученном пианино в пабе: «Давай выкатывай бочонок, выше коленки, мамаша Браун, сегодня пляшем до упаду»[182]. Запахи пороха и масла пачули и тихое щелк-щелк-щелк старинного кинопроектора.

Это был вестигий. Даже не просто вестигий, а почти лакуна – очаг остаточной магии. Или, как говорит Лесли, чувство, когда кто-то ходит по твоей могиле. Здесь явно вершилась магия. Либо совсем недавно, либо какое-то время назад, но очень мощная.

Выйдя из дома, я по-быстрому заглянул в таунхаусы справа и слева от него. Большинство соседей не заметили ничего странного, только один вспомнил, что как будто слышал фортепьяно позапрошлым вечером. Я спросил, что за музыка это была.

– Что-то старое, – ответил сосед – белокожий, худой и нервный. Все богачи в таких ситуациях нервничают. – Похоже на кабаре. Да, вспомнил – там вроде даже кто-то пел.

Я написал в блокноте «есть свидетельства, что неизвестный (неизвестные) проникли в здание неделю назад». Это можно было смело включать в отчет, в отличие от «повышенного фона магической активности». Потом вернулся в машину, завел мотор и принялся составлять черновую версию. Это нужно делать по возможности сразу, чтобы в голове не перемешалось то, что надо написать, и то, как в действительности обстоят дела.

Я как раз описывал статуэтку, одновременно пытаясь вспомнить, куда записал присвоенный ей код, когда в кармане зазвонил телефон. Номер был скрыт.

– Констебль Грант? – раздался в трубке мужской голос.

– Он самый, – сказал я. – А кто это?

– Саймон Киттредж, АТГ. Куратор агента Рейнолдс.

АТГ – это пятнадцатый отдел, антитеррористическая группа. Но, вопреки названию, они в столичной полиции отвечают за контакты с агентами иностранных спецслужб. В том числе прикрепляют опытных кураторов к дружественным зарубежным «обозревателям», чтобы те не обозрели случайно чего-нибудь, что может им не понравиться. Я понятия не имел, зачем этот Киттредж мне звонит, но понимал, что хорошего ждать не приходится.

– Чем могу помочь? – спросил я.

– Мне нужно узнать, связывалась ли с вами в последнее время агент Рейнолдс.

Уж если он начал обзванивать всех подряд, это могло означать только одно: агент Рейнолдс от него смылась.

– А зачем бы ей со мной связываться?

Последовала солидная пауза: Киттреджа снедало желание отыскать строптивую американку и досада, что приходится просить у меня помощи.

– Она спрашивала о вас, – наконец ответил он.

– Неужели? А она как-то объяснила свой интерес?

– Нет, – признался Киттредж, – но она уже выяснила, что в отделе убийств вы не числитесь.

Ничего себе. Только с самолета – и уже знает такие подробности.

– Как действовать, если она со мной свяжется? – спросил я.

– Сразу же звоните мне, – ответил Киттредж и продиктовал свой телефон. – И заговаривайте ей зубы, пока я не подъеду.

– Хорошо, – пообещал я, – это я умею.

– Да, мне говорили, – сказал он и положил трубку.

Говорили ему… Интересно, кто?

Глянув на часы, я понял, что настало время приобщиться к культуре.

Итак, на очереди пункт В, то есть Саутворк. В прежние времена здесь располагались медвежьи ямы, потом бордели, потом Елизаветинский театр, а нынче эстафету приняла галерея «Тейт Модерн». Изначально это было здание мазутной электростанции, которое спроектировал тот же странный тип, что придумал известную на весь мир красную телефонную будку. Одно из последних монументальных строений красного кирпича, возведенных до того, как архитекторы-модернисты сменили веру и стали возжигать свой огонь на бетонном алтаре брутализма. В восьмидесятые годы власти закрыли электростанцию и оставили в покое, рассчитывая, что она развалится сама. Когда стало ясно, что проклятущая громадина построена на века, в ней решили разместить коллекцию современного искусства галереи «Тейт».

Припарковавшись поближе к главному входу, я медленно, увязая в снегу по самые лодыжки, поплелся по дорожке, ведущей от здания к Темзе. На другом берегу, за мостом Миллениум, красиво подсвеченный собор Святого Павла возвышался над красно-белым нагромождением бывших складов, царапая шпилем тяжелые тучи. По мосту бежали два человека, издалека они казались маленькими, как на картинах Лоури.

Главная труба электростанции – стометровый кирпичный монолит, в основании которого расположены два центральных входа, по одному с каждой стороны. Дорожку к зданию явно чистили, но ее уже снова начинало заметать. На свежем снегу было много следов: очевидно, не только Джеймс Галлахер обладал буклетом о выставке и тягой к прекрасному.

Если снаружи зуб на зуб не попадал, то внутри было просто прохладно и тающий снег растекался лужами по полу. Перед входом в зал повесили веревочный барьер, и благообразный охранник пропустил меня, даже не спросив приглашения. Они тут, видно, радовались, что вообще кто-то пришел.

Болезненно худая белая девушка в коротеньком шерстяном ярко-розовом платье и такой же меховой шапочке встретила меня