Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

отвечать. Второго мужчина в бронзе подозвал к себе, ткнул пальцем в мёртвого, затем в окружающих и показал длинную последовательность знакомых группе жестов: следить, новый человек, опасность, не повторять. Смысл был настолько ясен, что сложного языка не требовал.

Труп через некоторое время разделали. Никто не устраивал вокруг него церемонии, но и мгновенно набрасываться на знакомое тело люди не стали. Некоторые держались в стороне, несколько женщин явно избегали смотреть на голову, а один из мужчин, ещё вчера сидевший рядом с убитым, ушёл к другому костру и вернулся только тогда, когда мясо уже перестало напоминать целого человека; остальные тем временем ели. В этой группе подобное происходило достаточно часто, чтобы каннибализм не требовал отдельного разрешения. Я в тот день впервые внимательно следил не за оружием, а за лицом хозяина брони.

Он не метался после покушения и не прятался за вооружёнными людьми. Проверил шлем, наказал тех, кто пропустил угрозу, приказал убрать тело и через несколько минут вернулся к топору. Я уже видел человека, который после внезапного насилия так же быстро возвращался к незаконченной работе. Через несколько месяцев произошло второе покушение, и после него сомнений почти не осталось.

На этот раз новый человек действовал значительно умнее. Острый каменный отщеп он спрятал в ладони и несколько дней ничем не показывал намерения. Дождался, когда мужчина в бронзе осматривал ногу подростка с глубоким порезом, подошёл вместе с теми, кто удерживал мальчишку, не показывая намерения напасть и ударил снизу в шею, где между краем нагрудной пластины и шлемом оставался открытый участок.

Кромка зацепила кожу и оставила длинный кровавый разрез, но рука ушла в сторону. Нападавший не успел нанести второй удар. Его запястье вывернули так быстро, что отщеп выпал, после чего человек в бронзе ударил лбом в лицо, сбил противника на землю и закончил схватку коротким мечом.

Я сидел метрах в десяти вместе с Тихой и видел, как после этого он сначала прижал ладонь к собственной шее, проверил глубину пореза, затем вернулся к подростку и закончил перевязку его ноги. Только потом занялся собой. И вот тогда я окончательно узнал Смерть.

Не по шраму, не по походке и даже не по бронзе. Тело было другим, лицо другим, голос другим. Я узнал человека, который мог спокойно закончить начатую перевязку через минуту после попытки перерезать ему горло, потому что повреждение подростка никуда не исчезло только из-за чужого нападения. В прошлой встрече я сам перерезал ему горло. Смерть об этом пока не знал.

Я сидел возле матери, очень старательно ковырял пальцем кусок коры и впервые за эту жизнь всерьёз задумался, насколько полезно ребёнку выглядеть немного глупее, чем он есть. После этого изображать обычного Homo стало моей основной задачей на многие годы.

3

С возрастом я понял, почему Смерть терпел броню почти постоянно. Дело было не только в новых пленниках. Внутри такой огромной группы слишком много людей имели причины желать его смерти, а возможность появлялась неожиданно. Кто-то потерял прежнего родственника во время захвата. Кто-то хотел занять место выше. Кто-то просто видел редкий момент слабости. Два покушения, свидетелем которых я стал, были не исключением, а частью жизни, к которой Смерть давно приспособился.

Постоянный доспех не делал его неуязвимым. Пластины закрывали грудь и часть плеч, шлем — верх головы и виски, но лицо, руки, ноги и сочленения оставались открытыми. В жаркие дни металл нагревался, кожа под ним натиралась и пахла так, что я предпочитал сидеть на другой стороне костра. Зато большинство внезапных ударов приходилось туда, куда обычный человек бил бы в первую очередь. Смерть научился подставлять защищённую часть тела почти автоматически.

Большая группа держалась вокруг него не только страхом. Если бы сотня взрослых воспринимала себя как единую массу против семи вооружённых угнетателей, никакая бронза не спасла бы Смерть во сне. Ничего подобного здесь не существовало. Каждый человек видел собственных родственников, соперников и соседей. Один взрослый ненавидел своего ближайшего начальника, но надеялся сам занять его место. Другой был обязан Смерти за вылеченную ногу. Третий ел лучше, чем до захвата. Четвёртый хотел самку из соседней части группы и больше следил за её нынешним мужчиной, чем за общим устройством общества.

Я насчитал шесть особенно вооружённых самцов. У каждого имелось длинное составное копьё с бронзовым наконечником, тогда как большинство остальных взрослых мужчин носили деревянные древки с обожжёнными концами. Эти шесть не собирались постоянно рядом со Смертью. Каждый держался преимущественно с собственной частью людей, собирал их на переход, прекращал драки, распределял короткие приказы и отвечал, если кто-то из его сектора создавал проблему.

Позже я понял принцип. На одного такого самца приходилось примерно пятнадцать-двадцать взрослых — приблизительно столько, сколько в обычной жизни составляла бы самостоятельная небольшая группа. Смерть не пытался лично контролировать больше сотни взрослых. Он разделил их между шестью людьми, каждому из которых досталась группа примерно обычного для ранних Homo размера. Когда численность временно выросла после нескольких удачных набегов, появился седьмой вооружённый мужчина. После тяжёлой зимы снова осталось шесть.

Я называл их бетами только для себя. Никаких названий должностей окружающие, разумеется, не обсуждали, однако каждый знал, кому из вооружённых мужчин обычно подчиняется на переходе, охоте или во время внутренней драки.

Самым неприятным был Лоб — тяжёлый взрослый с низким надбровьем, старым шрамом на переносице и привычкой проверять любую уступку на прочность. Он мог пройти через сидящих людей, просто наступив на чью-то ногу, и искренне удивлялся, если владелец ноги возражал. При этом тупым Лоб не был. Он хорошо запоминал знакомые маршруты, точно выполнял боевой приказ и умел заставить собственный сектор двигаться вместе. Просто в любой новой задаче первым решением для него почти всегда становилась сила.

Однажды молодой гамма решил, что Лоб уже слишком стар для своего места. Драка началась у воды после нескольких дней демонстраций и закончилась значительно серьёзнее обычной стычки. Молодой был быстрее, Лоб тяжелее. Они кусались, били камнями и пытались добраться до глаз. Смерть не вмешивался, пока молодой не повалил Лба и не прижал его лицом к земле. Тот вывернулся, схватил противника за голень и укусил так глубоко, что кровь сразу потекла по стопе. Через несколько минут молодой уже лежал на боку с разбитым виском.

Смерть подошёл, забрал у него длинное деревянное копьё и вернул Лбу бронзовое, которое до боя лежало отдельно, а проигравшего молодого добили и позже разделили его мясо вместе с добычей того дня.

Через несколько сезонов я увидел обратный