Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Что, опять? — он нахмурился, словно этот ритуал был для него мучительно знакомым.

— Не опять. Впервые.

— Ты серьёзно? — Владимир резко шагнул ближе, губы сжались.

— Очень.

— И ты пробуешь за ребёнка? — спросил он, и в его голосе скользнула тень презрения.

— Да.

— Это смешно.

— Нет. Это единственное, что у меня осталось.

Владимир медленно приблизился к столу, глаза его сузились, в них мелькнуло что-то настороженное, почти опасное.

— Яды. Думаешь, кто-то решится? Здесь, в моём тереме? — спросил он сдержанно, но в словах дрожала злая нотка.

— Думаю, решатся, если заплатят больше, чем ты.

Он усмехнулся коротко, лицо оставалось жёстким, как камень.

— Ты говоришь, как я.

— Потому что ты научил.

Владимир резко взял ложку, зачерпнул кашу из той самой миски, которую Кира отодвинула, и, не отводя от неё взгляда, проглотил.

— Не надо! — выкрикнула Кира, голос её дрогнул, она резко потянулась вперёд.

Он не отреагировал — просто проглотил, глаза его не моргнули.

— Не горчит, — сказал Владимир, будто это было доказательством.

— Ты ничего не чувствуешь, потому что привык к меду и мясу. Яд не всегда горчит сразу, — бросила Кира, голос стал жёстким, почти злым.

— Если умру — ты узнаешь.

— Не смей так, — Кира сжала губы, в её голосе прозвучало что-то болезненное.

— Уже сделал, — отрезал Владимир, поставил ложку на стол, движение его было резким, нервным.

— И что теперь? Что ты будешь делать дальше? Всё пробовать сама? — Владимир говорил резко, но голос его был глухим, в нём звучала усталость, как после бессонной ночи.

— Да, — ответила Кира. Она не отвела взгляда, плечи её выпрямились, голос звучал твёрдо.

— Каждый день? — Владимир сжал пальцы, костяшки побелели.

— Пока не останется никого, кому можно верить.

Он выдохнул шумно, опёрся ладонями о стол, склонился вперёд, будто пытаясь прожечь её взглядом доску.

— Тогда я прикажу, — бросил он.

— Приказывай.

— Никто не подойдёт к еде, кроме тех, кого я назову. Ни одна служка, ни одна повариха. Всё будет под стражей.

— Этого мало, — спокойно возразила Кира, не двигаясь.

— Хочешь — я сам буду пробовать?

Кира посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Нет. Если ты умрёшь — всё кончится, — сказала она просто, и в этих словах прозвучала неизбежность.

Владимир кивнул, лицо его потемнело, в глазах появилась хмурая решимость.

— Тогда так, — произнёс он после короткой паузы. — Ты пробуешь первая. Потом — стражник. Потом я. Потом — ребёнок.

— Это безумие, — тихо сказала Кира, не поднимая головы.

— Это порядок, — возразил Владимир.

Долгая, густая пауза легла между ними. Кира сжала пальцами край плаща, медленно произнесла:

— Тогда пусть принесут ещё три ложки.

Владимир коротко махнул рукой. Девушки у двери, до этого стоявшие в тени, высыпали в светлицу, торопливо исполняя приказ.

Пока накладывали кашу в новые миски, Кира не шевелилась — её руки дрожали едва заметно, как у человека, который слишком давно привык держать боль в себе, не выпуская наружу.

Владимир взял ложку, медленно съел порцию, не отводя от Киры взгляда. Его глаза были твёрдыми, как зимний лёд, — и ждали ответа.

— Видишь? — голос Владимира звучал устало, но в нём не было сомнений.

— Да, — ответила Кира, не отрывая взгляда от сына.

— Всё. Теперь будет так каждый день.

— Каждый день, — тихо, но твёрдо повторила Кира, словно сама себе давала клятву.

Владимир повернулся к дверям, бросил через плечо:

— И пусть привыкают. Все. Мы теперь не люди, Кира. Мы — дом.

Кира кивнула, взгляд её был сосредоточен на мальчике.

— Дом, который не травят.

Владимир посмотрел на неё, губы его дрогнули, будто в нём шевельнулась почти забытая улыбка.

— Ты — волчица.

— А ты — тот, кто загнал нас в логово, — ответила Кира спокойно, голос её был ровным, холодным, но без укора.

Владимир чуть усмехнулся, на лице мелькнула тень прежней решимости, и он вышел, не оборачиваясь.

Кира снова взяла ложку, аккуратно зачерпнула кашу, подула на неё и едва коснулась губами, проверяя вкус ещё раз, как будто могла доверять только себе. Потом повернулась к сыну, протянула миску:

— Ешь. Мама проверила.

Братислав посмотрел на неё, улыбнулся, и в этот миг в холодной светлице словно потеплело — ненадолго, но достаточно, чтобы удержаться за этот хрупкий островок тепла.

Кира склонилась над колыбелью так низко, что пряди волос закрывали лицо, тень падала на щёки, делая её почти неузнаваемой. Одной рукой она откинула меховую накидку за плечо, другой быстро ощупывала доски, проверяла стыки, проводила пальцами по нижнему краю. В её движениях не было ни суеты, ни мягкости — всё было выверено, отточено, словно она перед боем обирала доспехи, а не укрывала ребёнка.

Она резко подняла подушку, и сразу, почти не глядя, нашла ладонью рукоять ножа. Лёд металла обжёг кожу, но Кира даже не вздрогнула — только крепче сжала рукоять, будто проверяя, что всё на месте.

— Княгиня? Вы… вы опять это… — голос девушки у двери дрогнул, словно тонкая ветка под снегом.

— Что опять? — резко отрезала Кира, не оглядываясь, её слова были остры, как само лезвие ножа.

— Колыбель… проверяете. Уже третий раз с утра, — пробормотала девушка, отчаянно пряча глаза.

Кира подняла голову, её взгляд был холодным, беспощадным.

— И что?

— Н-ничего… просто… — девушка запнулась, едва слышно сглотнула.

— Тогда молчи, — бросила Кира, и тишина в светлице стала ещё глуше.

Девушка попятилась к стене, лицо её побледнело, пальцы судорожно сжали край сарафана.

Кира вернулась к своему занятию: ладонь снова скользнула по доске, ноготь зацепил узкую щель — потом она дёрнула, проверяя прочность, колыбель жалобно скрипнула под её рукой.

— Если бы кто-то хотел сунуть сюда что-то, где бы он спрятал? — произнесла Кира, будто не к девушке, а самой себе, голос был ровный, глухой, но в нём слышалось напряжение, от которого дрожала даже тень на стене.

— Княгиня… я не знаю… — пробормотала девушка, сжавшись у стены.

— Вот тут. Под мехом. Или в складке ткани. Или сюда… — Кира перевела нож в левую руку, кончиком