Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Девушка ойкнула, глаза её расширились от ужаса и недоумения, но Кира не обратила на это внимания — взгляд её был сосредоточен только на ребёнке и на том, чтобы ни одна мелочь не ускользнула от неё.

— Не трогайте! Порвёте! — взмолилась девушка у стены, голос её звенел от страха.

— Новую сделают, — спокойно ответила Кира, не замедлив ни на миг.

— Это лучшая была… — почти жалобно прошептала служанка.

— Значит, сделают ещё лучше.

В этот момент в комнату вошла кормилица, на руках у неё был Братислав, розовый, сонный, с зажмуренными глазами. Лицо женщины было озабоченным, она нервно поправила накидку на плече.

— Он проснулся. Княгиня, может… — начала она осторожно, но Кира уже обернулась.

— Дай его мне.

Кормилица аккуратно передала ребёнка, стараясь не разбудить, и Кира сразу прижала сына к себе одной рукой, второй продолжая тщательно ощупывать боковую стенку колыбели, ни на секунду не теряя сосредоточенности.

— Княгиня… ну, нельзя же так… — пробормотала кормилица, тревога проступила в каждом движении, в каждом слове.

— Новое — не значит безопасное, — тихо, но твёрдо сказала Кира, не отрывая глаз от своей работы.

— Но кто… кто посмел бы… — кормилица едва слышно выдохнула, будто боялась даже думать об этом.

— Все, — бросила Кира, и её голос был резким, как хлёст плети. — Все, кому страшно жить при новом князе. Все, кто надеется, что без нас будет легче. Все, кто думает, что ребёнок — слабое место.

Слова её ударяли, как молот по наковальне, каждая фраза отзывалась холодом в груди.

Кормилица перекрестилась, побелела, отступила к стене.

— Ох, ну… вы так говорите… аж мороз, — пробормотала она.

— Мороз — это хорошо. Значит, будешь внимательнее, — Кира не смягчила ни голоса, ни взгляда.

Дверь скрипнула, тяжёлые шаги вывели в светлицу стражника. Он остановился у порога, постукивая пальцами по рукояти меча.

— Княгиня… князь велел проверять окна каждые полчаса, — доложил он, с трудом подбирая слова.

— Уже проверили?

— Да. Снаружи.

— А изнутри?

— Изнутри… нет.

Кира взглянула на него — глаза её были острыми, как свежеотточенный клинок.

— Тогда начни, — сказала Кира, не повышая голоса, но в её словах была такая властность, что стражник вздрогнул.

Он замялся, по лицу скользнула тень растерянности.

— Мне… к окну подойти?

— А что, по‑твоему, значит «проверить окно»? — холодно спросила Кира, её глаза стали ещё уже.

— Ну… я думал… глянуть, — пробормотал стражник, неуверенно переминаясь.

— Иди. Проверь.

Он шагнул к окну, постучал по раме, потянул створку, дёрнул несколько раз.

— Открывается, — доложил он, обернувшись.

— Вот это и плохо. Заприте.

— На что?

— На что угодно. Хоть на кость, хоть на верёвку. Чтобы никто не пролез.

Стражник колебался, голос его стал тихим:

— Князь не велел…

— А я велю, — перебила Кира, ни на миг не смягчившись.

Он вытянулся по струнке, лицо стало серьёзнее, подбородок дрогнул.

— Слушаюсь.

Когда он вышел, в светлице вновь стало тихо. Кормилица наклонилась ближе, голос у неё был почти шёпотом:

— Кира… это уже… я не знаю…

— Что — не знаешь? — Кира посмотрела на неё, в её взгляде не было жалости.

— Так жить нельзя, — еле слышно выдохнула кормилица.

— Можно. И нужно, — отрезала Кира.

Она аккуратно уложила ребёнка в колыбель, пригладила мех, внимательно осмотрела края, чтобы ни одна нитка не торчала наружу. Все движения были неспешными, выверенными, будто в каждом шаге скрывалось решение — жить наперекор страху.

Затем Кира снова подняла нож, её пальцы крепко обхватили рукоять, и она задержалась у края колыбели, медленно опускаясь на колени.

— Этот под подушкой будет всегда, — сказала она спокойно.

— Но вдруг он… маленький же… — кормилица выдохнула испуганно.

— Я надену чехол.

Кормилица ахнула, но больше не спорила, глаза её наполнились страхом и сочувствием.

Кира осторожно, двумя пальцами, словно проверяя вес или остроту, подержала нож, а потом спрятала его в чехол, положив под подушку. Её дыхание стало чуть глубже, а взгляд сосредоточенным — как у человека, для которого покой невозможен, но безопасность — единственный смысл каждого дня.

— Если кто-то войдёт — я успею. Две секунды. Одной рукой заберу его. Другой — ударю, — Кира произнесла это твёрдо, почти шепотом, но в комнате стало ощутимо холоднее.

— Княгиня! — кормилица не выдержала, выкрикнула так громко, что у самой голос сорвался.

— Это не обсуждается, — отрезала Кира, даже не повернув головы.

У двери девушка едва слышно пискнула:

— А вы… спать-то когда будете?

— Потом. Когда война кончится, — сухо бросила Кира.

— Но… княгиня…

— Если хочешь жить — учись молчать.

Девушка тут же замолчала, лицо стало почти прозрачным от страха.

Кира снова подняла подушку в колыбели, уверенно проверила края, спрятала нож так, чтобы он был под рукой. Села на лавку, выпрямилась — спина ровная, подбородок чуть поднят.

— Вот так. Вот так теперь будет всегда.

Кормилица тяжело выдохнула, голос у неё дрожал:

— Кира… вы стали… как волчица.

Кира посмотрела прямо, взгляд был холодным, но ясным, никакой тени смятения.

— Нет. Волчица защищает только зубами. А я — головой.

Она встала, шагнула к столу, взяла второй нож — маленький, с резной ручкой, тот, что обычно держала для хозяйственных дел. Вернулась к колыбели, аккуратно положила нож под мех у ног сына.

— Это зачем? — прошептала кормилица, ужас не сходил с её лица.

— На случай, если первый заберут.

Кира наклонилась, медленно провела ладонью по щеке сына — мягко, но решительно, будто присягу давала себе.

— Теперь всё правильно. Теперь он в безопасности.

Она не улыбнулась, не дрогнула — просто выпрямилась и замерла, с прямой спиной, взглядом, в котором не осталось ни страха, ни растерянности. Только твёрдая решимость человека, который уже не боится показаться безумным — слишком много безумия было вокруг, и только её настороженность ещё могла удержать этот дом.

Горница, ещё недавно казавшаяся тихой и тёплой, теперь воспринималась клеткой, но клеткой, которую Кира упрямо превратила в крепость.

Кира уложила Братислава, тщательно расправила мех у головы, провела ладонью по щели у окна — не дует ли. Только когда убедилась, что всё в порядке, медленно опустилась на