"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Он ушёл.

Через полминуты «Ява» протрещала мимо ворот и стала уходить в сторону моста, и звук её держался долго.

Сомов посмотрел ей вслед.

— Совести у тебя нет, — сказал он с удовольствием.

За «Кировцем» я поехал к Лобанову в два часа ночи.

Стучал долго. Он вышел в майке и в кальсонах, заспанный, с волосами дыбом, и стоял в дверях, моргая на фонарь.

Я приготовился к чему угодно.

— Иван Степанович. У Дудника барабан. Нужен «Кировец», тянуть в мастерскую.

Лобанов почесал грудь.

— Людей тебе хватает?

Я не сразу нашёлся.

— Хватает.

— Ну бери.

Он ушёл в дом и через десять минут вышел одетый.

Он приехал вместе с нами, сел в мастерской на ящик у стены и просидел там до пяти утра.

Он не вмешивался. Он ни разу ничего не сказал, ни одного распоряжения не отдал, ни к кому не подошёл. Он просто сидел и смотрел, как работают, а в пятом часу встал, вышел и уехал на своём мотоцикле.

Зачем он приезжал, я не понял ни тогда, ни после.

Комбайн притащили в мастерскую к трём.

Снимать барабан начали в четверть четвёртого.

Сначала сняли жатку и наклонную камеру — иначе не подойти. Потом боковую панель молотилки. Потом шкив с левого конца вала: он сидел на шпонке и на конусе, и снимался съёмником, и снимался тяжело, и я вспомнил Тимофеева и залил в стык керосин, и подтягивал винт на четверть оборота, простукивая через медяшку, и шкив сошёл через двадцать минут.

Потом крышки подшипниковых узлов.

Левый подшипник вынулся кусками.

Сепаратор был разорван, четыре шарика выкатились, обойма провернулась в корпусе и разбила посадочное место.

— Ну вот, — сказал Мещеряков.

Барабан вынимали вшестером.

Двести тридцать килограммов на весу, через окно шириной чуть больше самого барабана, в три часа ночи. Мишка стоял снизу и принимал, и в какой-то момент у него подломилась нога, и барабан пошёл вниз, и Гуров придержал его одной рукой за бич.

Одной рукой.

Он потом эту руку весь день не разгибал до конца, но придержал.

Барабан положили на два козла.

Пашка притащил индикатор — не знаю, где он его взял, у нас индикатора в мастерской не было года три, — и мы поставили вал на призмы и прокрутили.

Биение на левой шейке: полтора миллиметра.

Биение в середине: сорок соток.

— Повело.

Дальше было то, о чём я думаю до сих пор.

Гуров правил вал горячим.

Он грел шейку в горне — не весь вал, а участок, точечно, до тёмно-вишнёвого, — потом клал на призмы и давил через прокладку винтовым прессом, и после каждого нажатия Пашка ставил индикатор и говорил цифру, а Гуров слушал цифру и грел снова.

Он делал это два с половиной часа.

К шести утра биение в середине было четыре сотки.

Потом он наплавил посадочную шейку.

Наплавлял электродом, кругами, слоями, поворачивая вал, и это была работа, за которую в нормальном хозяйстве берётся токарь с разрядом, а у нас взялся кузнец с трясущимися по утрам руками, у которого к шести часам руки не тряслись.

В пятом часу утра в мастерскую пришли бабы.

Пришли три: Кузнецова, Сорокина и моя мать, — с чугунком, с бидоном и с закутанной в полотенце буханкой. Мастерская горела огнями всю ночь, а село у нас такое, что этого достаточно.

Они поставили всё на верстак, посмотрели на разобранный комбайн и на восьмерых мужиков.

— Ешьте, — сказала Кузнецова.

Мать ничего не сказала.

Она обошла мастерскую, нашла Пашку, который в этот момент держал индикатор, и молча сунула ему кусок хлеба с салом прямо в свободную руку.

Пашка съел его, не отрывая глаз от стрелки.

Бабы постояли пять минут и ушли, и Сорокина по дороге к воротам сказала, что в семьдесят первом было хуже, а Кузнецова возразила, и до самого забора они спорили про семьдесят первый год.

Проточили на токарном.

Токарный у нас был один, ДИП-200, тридцать девятого года, и на нём работал Мещеряков, потому что больше никто не умел. Он снимал по три сотки за проход и мерил микрометром после каждого, и когда вышел на размер, вытер лоб и сказал, что двадцать лет так не потел.

Витька приехал в семь двадцать.

Он привёз два подшипника двести пятых в заводской смазке и коробку сегментов, которую ему дали в нагрузку. А следом за ним, на своём «Восходе», приехал мужик из Сосновки — приехал посмотреть, кому это среди ночи отдали ремень.

Мужика звали Анатолий, и он был в претензии.

Он походил вокруг барабана, посмотрел на разбитый подшипник, поцокал и начал давать советы.

Советы были такие: вал надо не править, а менять; наплавлять шейку нельзя, потому что поведёт; и вообще у них в Сосновке в семьдесят седьмом был такой случай, и там ничего не вышло.

Гуров работал и не отвечал.

Анатолий говорил минут пять, а потом на него посмотрел Семёныч.

Семёныч на него просто посмотрел — с ящика, не вставая, — и Анатолий сбился на полуслове и замолчал.

Потом его напоили чаем, и он размяк, и уехал в девятом часу довольный, и на прощание сказал Витьке, что ремень — ерунда, пусть возвращают когда хотят.

Семёныч всё это время сидел в углу и