Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

сказал он вполголоса, и его голос был мрачен. — Вы понимаете, что это значит? Молча вести человека моего ранга умеют в двух случаях. Либо это беззаконие, за которое завтра полетят головы. Либо приказ отдан с такой высоты, что исполнителям запрещено даже дышать в нашу сторону. И я, признаться, не знаю, какой из вариантов мне нравится меньше.

Я не ответил.

Шли мы, по моим прикидкам, минут десять, и всё это время я держал в поле зрения обоих ближних конвойных, отмечая машинально, оружие в кобурах. Нас не тащили, а доставляли, бережно, как ценный груз, и эта бережность не вязалась ни с одной из моих версий. Голова была занята этим несоответствием.

Внутри работал всё тот же счётчик, перебирая версии, и главная тревога была не за себя.

Таймер. Если двор почуял и решил изолировать беспокойного гостя, то завтра утром девочек положат на стол и поведут по разметке Чена, и остановить это будет некому.

Я прикидывал на ходу. Продиктовать Фырку? Бурундук не запомнит сосудистый этап, он честно скажет «жила туда, жила сюда»… Продиктовать Фырку для Панды. Дух духу, Панда поймёт, Панда видел ту печень. Если меня запрут, рыжий понесёт план Хранителю, а он найдёт способ. Кривой канал. Дырявый, но канал.

— Двуногий! — Фырк метался рядом невидимкой, проскакивая сквозь конвойных, отчего тех, к моему мрачному настрою, никак не пробирал озноб. — Двуногий, я могу глаза им выцарапать! Всем шестерым, только скажи! Могу проявиться и рявкнуть, они тут духов отродясь не видали, разбегутся, как тараканы по кухне!

— Ждать, —ответил я ему мысленно. — Ждать и слушать.

Коридоры уходили вглубь дворца и вниз, с каждым поворотом что-то в них менялось. Исчезли парадные галереи и гвардейцы у колонн. Потолки стали ниже, свет мягче, под ногами легли ковры, глушившие шаги до полной беззвучности, и по стенам пошло темное, старое дерево, без всякой позолоты. Мы шли уже не по дворцу-учреждению. Мы шли по чьему-то дому.

Конвой остановился перед дверью.

Дверь была высокая, двустворчатая, крытая тёмным лаком, без табличек и стражи, и меньше всего она походила на дверь караулки или камеры. Так выглядят двери, за которыми живут.

Старший конвоя постучал, дождался ответа, неслышного для меня, и распахнул обе створки. А потом весь конвой синхронными шагами отступил назад и в стороны, освобождая проход, и старший коротким поклоном указал нам внутрь.

За дверью были личные покои, и в покоях нас ждали двое.

Комната оказалась небольшой, по дворцовым меркам почти тесной, книги вдоль стен, низкий стол с одинокой лампой, ни трона, ни церемониальной пустоты. На краю стола, у самой лампы, стояла фотография в простой рамке, две девочки лет пяти в одинаковых платьях, и я узнал на этом снимке девочек, прежде чем человека у стола.

У стола, в простом темном халате поверх домашнего костюма, стоял Император Китая.

С его лица ушло всё парадное, а остались только усталость, бессонница и глаза отца, две недели живущего от консилиума до консилиума.

А в глубине комнаты, в тени между книжными стеллажами, неподвижной чёрно-белой горой сидел Панда.

Я стоял на пороге, и за это время холодная часть моего рассудка успела достроить всю механику этой ночи, раньше слов, по одной расстановке фигур в комнате. Позвать русского открыто, среди ночи, после моего ультиматума, значило объявить двору, что чужак прорвался к трону.

Двор, тот его слой, что держал Чена за горло, немедленно понял бы, что игра вскрыта. А вот арест, был ровно тем, чему этот слой обрадовался бы и что не стал бы проверять. Нас взяли молча, вели тайно и доставили к Императору под ликование самого заговора.

— Прошу простить за способ, — сказал Император, Филипп перевел мне его слова. — Открыто позвать вас я не мог. Тот, кто следит за вами, лекарь, должен был этой ночью спать спокойно. Полагаю, он спит.

Сухо, коротко, без тени самолюбования, и в этой сухости мне впервые открылся человек, которого я не разглядел на банкете за отцовской тоской. Игрок. Двадцать лет двор считал его горюющим отцом, слепым к интригам вокруг дочерей, и, похоже, сильно ошибался в диагнозе.

Панда в глубине комнаты качнулся, подаваясь назад, в тень, к стене, словно решив, что его часть работы окончена.

— Останься, — сказал Император.

Дух замер, потом медленно опустился обратно, больше между ними ничего не произошло. Много лет разрыва не решаются за одну ночь и не решились. Просто дух сидел в комнате человека, который не желал его знать, и человек сказал ему «останься». Для первого шага через многолетнюю пропасть этого было довольно с избытком.

Император прошёл к столу, опустился в кресло и указал мне на второе, напротив. Между нами лампа освещала пустую столешницу, приготовленную, как операционное поле. А Филипп встал между нами, чтобы стать единственным доверенным в этом диалоге.

— Говорите, лекарь, — сказал он. — Ещё раз. И до конца.

Говорить в третий раз то, что уже дважды разбивалось о стены этого дворца, следовало иначе, и я решил это ещё в машине, без дипломатии и вступлений.

— Начну с того, что можно потрогать, государь. С анатомии.

Я взял лист бумаги, карандаш и начал зарисовывать. Говорил коротко, без терминов, где без них можно было обойтись, переводя много лет чужой лжи на язык, понятный отцу.

— Печень у ваших дочерей одна. Вся её кровь, вот эта река, принадлежит Мэй. К доле Лань от реки когда-то тянулся ручей, вот он. На старом снимке он, тонкий, но живой. Теперь смотрите сюда, — я прорисовал нынешнее положение дел. — Ручей пересох. От него остался тупик длиной в два пальца. А вот здесь, — карандаш мой водил по бумаге уверенно, — умирающая ткань. Печень Мэй девятнадцать лет работает за двоих и больше не справляется. Она отказывает, государь. Умирает не Лань и не Мэй. Умирают обе, вместе, одной печенью, и счёт идёт на недели. В худшем случае на дни. Спешка вашего лекаря, это не интрига. Это правда, единственная, которую вам сказали.

Император смотрел на снимки не отрываясь. Руки его лежали на столе неподвижно. Один раз, на слове «обе», он прикрыл глаза, на один вдох, и открыл их уже сухими. Этот человек умел принимать удары молча.

— На старой плёнке, — я придвинул к лампе рисунок. — Приговор тот же. Ваши хирурги увидели это в ту ночь, когда раскрыли девочек впервые. Они поняли то же, что понимаю