Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

Ну а мы с тобой сделали для них все что могли. Все что могли, и даже более.

После этого я задумался о Жиле, о Крайте и о тех временах (упоминаю о них не без колебаний, сознавая, какую причиню тебе боль), когда дом наш еще только строился, и ингум, прокравшийся к нам в шатер, высосал столько крови из нашего первенца. Впрочем, тут нужно бы написать «ингума», хотя поначалу мы с тобой считали, что то был самец.

– Ох, я же раздеться тебе не даю, – спохватилась старуха, как только я вымыл и насухо вытер ноги.

Стоило мне, улегшись под простыни, смежить веки, перед глазами вновь засверкали вспышки вражеских выстрелов.

– Ничуть. Я всякий раз ложусь спать в рубашке и брюках, – зевая, ответил я, – а ризами укрываюсь сверху, чтоб было теплее.

(Все постельные принадлежности, кроме единственного старого пледа, пришлось пожертвовать другим, вынужденным ночевать под открытым небом либо в сараях без печек, а значит, нуждавшимся в них куда больше, чем я.)

Старуха, пробормотав что-то в ответ, пожелала мне спокойной ночи и задула лампу, а я машинально, без задней мысли, поблагодарил ее:

– Спасибо, Джали.

Разумеется, странно с моей стороны – как минимум, странно, однако я до сих пор не вполне уверен, что обознался.

Два часа, каждый из которых показался мне целым годом, новый авангард орды Сольдо разъезжал вдоль широкой дуги наших стен и рвов, время от времени паля из ружей, примериваясь, приглядываясь, а затем вперед выехал один из сольдовских офицеров под белым флагом, и Инклито выслал на переговоры меня.

Офицер, улыбнувшись, подал мне руку.

– Полковник Терцо, – представился он.

Я, обменявшись с ним рукопожатиями, также представился и объяснил, что официально в орде Бланко не числюсь, а попросту в меру сил помогаю ее командующему на правах друга.

– Но все же воюешь, а? В боях участвуешь?

– Пока что не доводилось, да и пулевого ружья у меня нет, но, говоря откровенно, приказания тем, кто бьется с вами, отдаю.

Все это было сущей правдой, однако об азоте за брючным поясом я в ту минуту отнюдь не забыл.

Полковник Терцо, помрачнев, как туча, задумчиво покачал головой.

– Скверно же тебе придется, если в плен попадешь.

Я заверил его, что в плен постараюсь не попадать.

– Понимаешь, Инканто, случается… уж я-то войн повидал немало и знаю, о чем говорю… случается, плена не избежать.

Я ответил, что прекрасно сие понимаю, и сообщил, что некогда, еще в Круговороте, как-то раз угодил в плен к тривиганткам.

– О, так ты их сам видел? И бился с ними?

Я кивнул.

– У нас, в Грандечитте, их считали легендой. Сказками. Бабы в штурмовиках? Да баб, как у нас говорилось, сам Пас на войну не рискнул бы отправить!

– Однако бились они превосходно, – возразил я. – В то время я многого не понимал, но теперь-то мне ясно, что они бились гораздо лучше меня. Перед тем мы с Крапивой и многими другими сражались против нашей городской стражи, а бойцами стражники были действительно великолепными, и после, столкнувшись с тривигантками, осознали лишь то, что новый противник несколько не дотягивает до прежнего.

– Настанет время, и мы поговорим обо всем этом – как-нибудь вечерком, за бутылкой вина, – без тени улыбки пообещал он. – Есть у меня землица в Бакероццоло, и виноград там растет замечательный. Южные склоны холмов, а? Однако сейчас на меня возложена не слишком приятная обязанность: властью дюко потребовать от тебя капитуляции.

Я заметил, что здесь не Сольдо, и сам я в обывателях Сольдо не числюсь, а посему дюко не имеет надо мной никакой власти.

– Да нет, речь не об одном тебе, – уныло покачав головой, уточнил Терцо. – Не об одном тебе, Инканто, но и о вон тех жалких дедах да злосчастных женщинах. И о мальчишках, конечно. У тебя ведь тут и мальчишки есть? Мы их на марше разогнали с десяток, наверное.

Я честно признался, что эти мальчишки составляют большую часть наших резервов.

Неприятно пораженный нашей слабостью, однако не в силах ничем помочь, Терцо только развел руками:

– То есть резервов у вас нет. Начнется схватка всерьез, и бабы разбегутся с визгом, а я ни разу еще не видел женщины, зарубленной саблей, и впредь видеть такого совсем не хочу. Резней все это кончится жуткой, к гадалке не ходи. Послушай, Инканто…

С этими словами он приобнял меня за плечо, но я стряхнул его руку.

– По сердцу ты мне, Инканто, и я постараюсь помочь тебе, чем сумею. Лошадь у тебя есть?

Я признался, что лошадью не располагаю.

– Вроде за вашими позициями маячили несколько конных из деревенских оболтусов… сколько их? Шестеро? Семеро?

– Да, с кавалерией у нас небогато, – согласился я.

– Не суть. Забери у кого-нибудь из них коня, сдавайся и скачи прочь, как только мы начнем разоружать бедолаг, согнанных сюда этим прохвостом, генералом Инклито, из собственных кухонь. Я пригляжу, чтоб тебе удалось уйти.

Я поблагодарил его за благие намерения, но повторил, что сдаваться мы не собираемся.

– Инканто, ты просто с приемами ведения войн незнаком.

– Да, однако у меня есть два друга, и оба – а один из них опытный офицер – помогают мне советами.

– Не два, а три. Третий твой друг – я, и ты нуждаешься во всех нас куда сильнее, чем думаешь. Одно из правил военного дела гласит: упорствовать в обороне позиции, непригодной для обороны, нельзя. Нельзя, понимаешь? Допустим… да что далеко ходить, я сам только сегодня видел, как какой-то седобородый болван с троицей ребятишек попробовал удержаться против наступающей армии в лачуге из глинобитного кирпича. Наглядный пример позиции, непригодной для обороны, поскольку удержать такую позицию против сотни обычных штурмовиков не под силу даже четверым величайшим героям в истории человечества, понимаешь, Инканто?

– Вполне, – подтвердил я.

– Однако они заупрямились, э? Героями могут быть даже болваны, и величайшие из героев тоже могут болванами быть. Мы предложили им сдаться, они отказались, и мы взяли этот коровник штурмом. Вскоре мне передали с рук на руки двух малышей, мальчишек лет двенадцати или тринадцати – то есть моему сыну ровесников, в слезах и в крови. Ты бы перевязал их раны, э? Помахал бы над ними руками, заклинания исцеляющие пропел?

– Скорее, помолился бы об их здравии, – ответил я.

– Вот именно. Но я-то штурмовик, у меня выбора не имелось. Они старались