Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Вечером мы с Ченом сели над листами и приняли решение, к которому всё шло. Мэй стабильна вторые сутки, седация ей больше не лечение, ей пора возвращаться. Выводим сегодня.

А перед этим, в перерыве между обходом и консилиумом, в моих покоях состоялась выплата по уговору.

Утку принесли целую, глазированную, царственно уложенную на блюде, с горкой тончайших блинчиков и плошкой того самого тёмного соуса. Я запер дверь, задёрнул штору, проверил, что покои пусты, и кивнул.

— Тихое место. Как договаривались.

Фырк материализовался прямо на столе, по-хозяйски, всеми четырьмя лапами на скатерть, и на минуту застыл над блюдом, вбирая ноздрями пар. Рыжий бурундук ростом с кошку напротив утки размером с него самого, зрелище было библейское.

— Моя, — сказал он с чувством. — Целая. Личная. Без дележа.

И приступил.

Куда в него помещалось, я не спрашивал, за годы нашего знакомства этот вопрос утратил научный смысл. Утка исчезала сустав за суставом, кожица хрустела на все покои, блинчики он наворачивал на кусок мяса лапами, макал в соус по самые локти и жмурился так, что морда складывалась гармошкой. За трое суток внутри чужой печени он заработал каждый грамм, и я сидел рядом, пил чай и просто смотрел, как ест мой дух, потому что зрелище это было целебное.

Через двадцать минут на блюде лежал остов, обглоданный до анатомической наглядности, а поверх остова лежал Фырк, кверху брюхом, с соусом на усах.

— Двуногий, — сообщил он потолку сыто и торжественно. — Я должен сказать тебе горькое. Всё, что я ел до этой утки, было не жизнью. Так, черновиком.

— Ужас какой, — покачал головой я. — Как в тебя вообще столько влезло?

— А я знаю! — фыркнул Фырк. — Я вообще дух! И у меня не должно быть желудка…

— Желудка, да, но и черной дыры на его месте не должно быть, — усмехнулся я.

— Уж не знаю как оно там работает, но мне было чертовски вкусно, — погладил пузо Фырк.

— То есть мы в расчёте.

— Мы в расчёте, — он приподнял голову и оглядел остов с одобрением мастера. — Но блинчики я тебе не прощу. Их было мало. К такой утке их должно быть вдвое больше.

Ожил окончательно. Можно было работать дальше.

* * *

К вечеру бокс Мэй подготовили, как готовят сцену.

Седацию снижали по часам, ступенями, анестезиолог сидел у изголовья безотлучно. Аппарат перевели на вспомогательный режим, и Мэй уже дышала с ним пополам, её доля вдохов росла от часа к часу. Мы с Ченом встали по обе стороны кровати, каждый со своей стороны, два человека, перекроившие это тело позавчера, и теперь ждавшие, как оно нас примет.

Императору объяснили про инфекционный контроль ещё в день операции, и он не спорил. Правитель стоял за стеклом, в марлевой маске, которую на него надели скорее из вежливости, и по мере того, как снижалась седация, он придвигался к стеклу ближе и ближе, пока не прижался к нему лбом.

В соседнем боксе спала Лань, ей до пробуждения оставались ещё сутки, её доле нужен был покой.

Я стоял, смотрел на приборы и думал о том, о чём думать себе запретил. Она сейчас проснётся. И первое, что спросит любая из них, первое, что…

Мысль я оборвал и вернулся к приборам.

— Готова, — сказал анестезиолог. — Рефлексы есть, дышит сама. Извлекаю.

Он размотал фиксацию, попросил её сделать выдох и потянул трубку. Пластик вышел с влажным звуком, сестра тут же подала кислородную маску, и Мэй, впервые за трое суток, сделала вдох сама.

Хриплый, неровный, следом кашель, слабый, как у котёнка, и снова вдох, уже глаже.

Она дышала.

Дальше оставалось только ждать.

Плавный писк монитора. Шелест кислорода в маске. За стеклом, вжавшись в него лбом, стоял её отец.

Мэй медленно выныривала из глубины, слоями, как всплывают с большого погружения. Сначала дрогнули пальцы правой руки, поверх одеяла, перебрали складку и затихли. Потом по лицу прошла лёгкая судорога, тень гримасы, мышцы вспоминали себя. Под закрытыми веками поплыли глазные яблоки, влево, вправо, кто-то внутри уже осматривался. Дрогнули ресницы.

Император за стеклом подался вперёд всем телом.

Веки поднялись. Тяжело, наполовину, снова опустились, и поднялись опять, уже выше. Мутный, расфокусированный взгляд поплыл по белому потолку, ничего на нём не нашёл и пошёл вниз, по стенам, по приборам, на наши лица, моё, Чена, анестезиолога. Взгляд собирался в фокус на глазах и искал. Он не блуждал, он именно искал, что-то одно, определенное, то, что было рядом всю её жизнь.

Пересохшие губы Мэй разлепились и слабо шевельнулись.

* * *

Муром. Диагностический центр. Ординаторская.

Чайник в ординаторской Диагностического центра выкипал уже по второму разу, и Лена Ордынская, спохватившись, выдернула его из розетки.

— Всё, всё, наливаю. Тебе какой, с бергамотом пойдёт?

— Мне любой, только не больничный, — Ника устроилась на диване с ногами, насколько позволял живот, и распаковывала принесённый пакет. — Я его за две недели на всю жизнь напилась. Держи. Шарлотка, утренняя, тёплая ещё была, когда выходила.

— Ты зачем печёшь вообще? Тебе лежать положено.

— Мне положено умеренную активность и положительные эмоции, — с удовольствием процитировала Ника. — Выписка, страница два. Шарлотка проходит по обоим пунктам.

Карантин с отделения сняли неделю назад, и Ника пришла в Центр уже не пациенткой, гостьей, с передачкой, в своей одежде, и разница эта чувствовалась во всём, в походке, в голосе, в том, как она по-хозяйски забралась на диван.

Подругами они с Леной стали через стекло. Через то самое стекло седьмой палаты, у которого Лена простояла суммарно часов сорок, снаружи, в маске, с планшетом назначений, и через которое они наговорили друг другу столько, сколько иные не наговаривают за годы. Теперь стекла между ними не было, и обе, кажется, до сих пор получали от этого тихое удовольствие.

— А он толкается уже? — Лена села напротив, обхватив кружку обеими ладонями, и смотрела с тем жадным исследовательским интересом, с которым обычно смотрела в микроскоп. — В смысле, срок же ещё… или уже? Я в акушерстве плаваю, у нас его полгода было.

— Шевелится, — Ника положила ладонь на живот. — Не толкается ещё, а так, будто рыбка проплыла. Первый раз я вообще решила, что показалось.

— А искру его чувствуешь? Отдельную, его собственную.

— Лен.