Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Потом статус почётного гражданина, пожизненный, с правами, которые зачитывались списком на полстраницы. Потом должность, личный лекарь наследниц престола, с резиденцией во дворце и штатом.

Потом кафедра. Собственная кафедра трансплантологии в лучшем медицинском университете Азии, под моё имя, с правом набирать людей откуда угодно и учить их чему сочту нужным.

И поверх всего, финальной ставкой, бюджет на исследования, у которого, как выразился Император, «не будет второй страницы, потому что не будет первой», любые темы, любое оборудование и любые сроки.

Я сидел, слушал перевод и понимал, что мне сейчас, здесь, в этом кабинете, кладут к ногам жизнь, о которой мечтает каждый лекарь на этой планете. Оперируй, исследуй, учи, ни в чём не нуждайся, и полтора миллиарда человек будут произносить твоё имя с придыханием.

Фырк слушал перечисление молча ровно до кафедры.

— Двуногий, — зашептал он мне в ухо, — а спроси, при кафедре столовая есть? Профессорская. Это важно, это надо выяснить до того, как отказываться… ты же собрался отказываться, я по загривку твоему вижу. Нет, ты откажись, конечно, дом есть дом, но ты сначала спроси про столовую, что нам, знание помешает?

Про столовую я не спросил.

Император закончил и спокойно посмотрел на меня, мне показалось, с любопытством естествоиспытателя.

— Благодарю, Ваше Величество, — сказал я, колебаться мне не пришлось, потому что ответ был готов во мне задолго до вопроса. — Это честь, которую я запомню на всю жизнь. Но у меня в Муроме дом. Беременная жена. Мать, которая заново учится жить. И команда, которую я собирал по человеку. Я лекарь из Российской империи, Ваше Величество.

В кабинете стало тихо. Свита смотрела на меня так, как смотрят на человека, отказавшегося от бессмертия. А Император не удивился.

Он выслушал отказ с лицом игрока, у которого сошелся пасьянс, кивнул, и мне подумалось, что справки обо мне он навел давно и глубоко, и знал, что я откажусь, и, возможно, именно поэтому предлагал так щедро.

Есть удовольствия, доступные только очень старым и очень умным людям, и одно из них, предложить человеку всё и убедиться, что не ошибся в нём.

— Тогда примите расчёт, лекарь. От расчёта не отказываются, — сказал он, и секретарь положил передо мной на стол конверт.

В конверте лежал чек. Я посмотрел на сумму, пересчитал нули, их было много, астрономически много, и изображать ложную скромность я не собирался.

Ребёнок на подходе. Дом куплен, но стоит полупустой. Деньги, это инструмент, такой же, как скальпель, грехом они становятся только в руках, которые ничего другого держать не умеют.

— Принимаю, — сказал я. — Спасибо. Они пойдут в дело.

— Не сомневаюсь, — сказал Император, и уголки его глаз тронуло что-то, что у другого человека было бы улыбкой.

Потом он поднялся, подошёл к дальнему шкафу, открыл его сам, без секретаря, и вернулся ко мне с последним предметом этого вечера.

Шкатулка была небольшая, со среднюю книгу, из тёмного, почти чёрного дерева, потёртая по углам до тёплого блеска, какой даёт только время. Он передал её двумя руками, лично, держал на весу, пока я не принял так же, двумя.

— Откроете дома, лекарь Разумовский, — сказал он. — Не раньше.

Я посмотрел ему в глаза. Никакой подсказки там не было, только спокойная, вежливая непроницаемость, отполированная десятилетиями трона.

— Дома, — повторил он. — В Муроме. Это условие.

Мы раскланялись по всей форме, свита пришла в движение, аудиенция сворачивалась на высокой, тёплой ноте, и я уже почти поверил, что этот вечер обойдётся без второго дна.

Фразу он произнес на пороге, когда я, откланявшись, был в шаге от дверей.

— И ещё, лекарь, — сказал он мне в спину, негромко, между делом, тем самым тоном, каким правители говорят главное. — Передайте вашему Императору. Теперь я выполню свою часть договора.

Договора? Я стоял вполоборота, с тяжёлой шкатулкой в руках, и не мог заставить себя обернуться до конца, потому что лицо надо было сначала собрать. Какого договора? Между кем? Когда заключённого?

Мой мозг, натасканный на дифференциальную диагностику, уже раскладывал симптомы, картина собиралась сама, стремительно и некрасиво. Спецборт из Москвы.

«Вас принимают как представителя российского престола».

Гладкость, с которой чужая империя открыла чужаку дверь к дочерям трона. Все эти недели у меня перед глазами лежали симптомы, а я читал только свою, медицинскую строку.

Я обернулся и посмотрел на Филиппа.

Старый дипломат стоял у окна и лицо его ничего не выражало. Он слушал фразу про договор так, как слушают прогноз погоды и на мой взгляд ответил лишь вежливым, глубоко понимающим полупоклоном.

И этого полупоклона мне хватило вместо всех признаний.

Меня использовали. Не во вред, нет, девочки были спасены по-настоящему, хирургия была настоящей, каждый шов, каждая ночь у мониторов. Но поверх моего скальпеля, всё это время, шла другая операция, размером с два континента, и в ней мои руки были инструментом, которым один престол выполнил условие другого.

Что теперь Китай сделает для России? Поможет затянуть петлю на Радулове? Откроет то, что было закрыто? Качнёт какие-то весы, я не знал и, судя по всему, знать мне не полагалось. Инструменту не докладывают, зачем был нужен разрез.

Император смотрел на меня с порога своего кабинета спокойно и, кажется, с уважением, я вдруг понял, что фраза была сказана мне в спину не случайно и не по забывчивости. Это тоже было послание. Мне лично. Ты хорошо работаешь, лекарь, настолько хорошо, что тебе позволено знать, что ты был пешкой.

Я поклонился ещё раз и вышел.

В коридоре, когда двери закрылись и караул остался позади, я остановился и повернулся к Филиппу. Смотрел я на него, надо полагать, нехорошо, потому что он тяжело вздохнул.

— Так значит, операция была условием контракта, — сказал я. Голос у меня был ниже обычного. — Всё это. Девочки. Месяц. Условие сделки двух престолов, о которой знали все, кроме хирурга.

— Голубчик… — Филипп сложил руки на животе, и лицо у него сделалось усталым. — Государства не умеют говорить «спасибо» и «помогите». Государства говорят на языке услуг, другого языка у них нет и никогда не будет. Вы сделали великое дело как хирург, настоящее, без единой примеси. А Империя получила своё. Две девочки живы. Разве это плохой исход?

Он даже не пытался отрицать, и его уклончивость была честнее любого признания, потому что признание можно