Графиня де Монферан - Полина Ром

стояла дамская косметика. Пластиковые бутылочки различных размеров заняли почти все место. С краю лепилась уже потёртая косметичка из кожзама под зебру и валялись несколько использованных ватных дисков с грязно-рыжими и чёрными следами-разводами.

— Это что? — Оксана кивнула на заваленное дамским барахлом трюмо.

— Не твоё дело! Это мамаша твоя болеть вздумала, а я ещё мужчина молодой! — На роже папашки не отразилось даже тени стеснения.

— Ну, развёлся бы и потом гулял, как хочешь.

— Я что, на идиота похож?! — папашка от возмущения даже дёрнул пухлыми плечами, обтянутыми полосатым банным халатом. — Не буду же я всю жизнь в коммуналке жить! Ты мне всё-таки дочь, так что наследство поделим…

Больше Оксана слушать это ничтожество просто не смогла и выскочила из его комнаты, не прощаясь: её трясло от ненависти и от того, что этот... папашка в очередной раз растоптал крошку надежды, которая, как выяснилось, все ещё где-то жила в ней. Никакой благодарности к жене он не испытывал и помогать ей явно не собирался.

Больше дочь с мамой не спорила, и визит к нотариусу состоялся. Ехать к ней и Олегу домой Вероника Семеновна наотрез отказалась, пообещав звонить каждый день и предупредить, когда подойдёт время операции. Оксана всегда считала, что мама её совершенно не умеет врать, и домой улетала со слабым чувством надежды: мама явно настроилась на длительное лечение и борьбу и обещала держать в курсе всех изменений.

* * *

Некоторое время звонки были довольно регулярными, а потом мама объявила, что есть улучшения, и пока можно не беспокоится. Ксюша всё равно собиралась приехать летом, потому чуть выдохнула и принялась ждать законного отпуска. Звонила маме чаще, чем раньше, и успокаивалась, слыша спокойный, даже бодрый тон.

Когда незнакомый мужской голос сообщил ей о смерти Вероники Семёновны Гореловой, просто не поверила и сочла это чьим-то злым розыгрышем. Однако телефон мамы молчал, и только когда Ксюша додумалась позвонить ей на работу, на склад металлоконструкций, где мама долгие годы работала товароведом, тётя Нина, мамина старая приятельница по работе, со слезами в голосе сообщила:

— Так и есть, Ксюшенька… Ты не переживай, детка, с похоронами мы поможем. Мы тут и денег уже собрали, и… — Нина разрыдалась.

Похороны прошли тихо и спокойно, и даже папашка вёл себя достаточно прилично, так как ещё не знал о дарственной. В последний путь Веронику Семёновну провожали сотрудники с работы, соседка Марина, с которой они иногда выручали друг друга разными мелочами, и пара школьных подруг Оксаны, которые пришли помочь.

Сама Оксана запомнила все это не слишком хорошо, полностью полагаясь на своего мужа. Олег и занимался всем подряд: бегал по кабинетам и водил её, оглушённую горем, пальцем тыкая в лист, где нужно поставить подпись. Олег же и пообещал в следующем году заменить деревянный крест на нормальный памятник:

— Раньше нельзя, Ксюшенька, земля осесть должна.

* * *

Оксана с трудом воспринимала окружающий мир. Ей казалось, что люди, дома и деревья находятся где-то там, за толстым и мутным стеклом. Она плохо слышала и понимала, что именно ей говорят и чего от неё хотят. Обеспокоенный Олег даже пригласил на дом какого-то медика, который пытался задавать вопросы и уехал, оставив на столе пачку голубеньких таблеток. В таком состоянии Ксюша находилась больше двух недель. Заканчивался длинный северный отпуск, и Олег всерьёз подумывал о том, что, может, черт с ней, с работой, может быть, отправить жену в санаторий?

Спала Оксана не просто плохо, а отвратительно. Ей постоянно снилось, что она падает в какой-то туннель без дна, и от этого падения она вздрагивала и просыпалась. Даже днём, когда она от усталости задрёмывала в кресле, сон повторялся снова с отвратительной навязчивостью.

За четыре дня до выхода на работу кое-что изменилось. Вечером, ворочаясь рядом с мужем и боясь снова соскользнуть в бесконечный туннель, она вдруг испытала странное чувство — мама была рядом...

— Спи, моя девочка, спи…

Фраза прозвучала где-то в голове, и Оксана, послушно закрыв глаза, провалилась в сон. Странный и ни на что не похожий сон.

Счастливая молодая девушка, которая почему-то казалась Оксане мамой, улыбаясь проговорила:

— Если бы ты знала, Ксюшенька, как здесь интересно! Не надо плакать, детка моя. А ты должна быть спокойной и хорошо доносить беременность.

— Беременность?!

— Да! У меня будет внучка, — девушка улыбнулась совершенно маминой улыбкой. — Жаль, что я её не увижу, но она очень красивая и умненькая.

— Мама… мама, не уходи!

— Мне пора, детка. А ты должна жить собственную жизнь и не слишком часто оглядываться на прошлое.

— Ты ещё придёшь?!

— У каждого свой путь, Ксюшенька. Оставайся жить счастливо, моя девочка…

Глава 1

Вероника Семёновна проснулась, но глаза открывать не спешила, чтобы не сбить остатки воспоминаний о ярком и немного смутном, но необычном сне. Там, в этом самом сне, она разговаривала с дочерью и почему-то прощалась с ней. Ксюша была беременна, и Вероника Семёновна совершенно точно знала, что они ожидают девочку. Мысль о внучке настолько увлекла её, что к собственным реальным ощущениям прислушалась она далеко не сразу.

Обдумав несколько вариантов имён для малышки, Вероника Семёновна сама же себя и одёрнула: «Ой, да пусть назовут как хотят! Главное, что девочка будет здоровенькая и хорошенькая, а роды — лёгкими», — почему-то она была свято уверена, что именно так все и случится: и лёгкие роды, и появление на свет крепкой хорошенькой малышки.

Мысли, безусловно, были приятные, но через некоторое время в горле слегка запершило, и захотелось откашляться. Стало страшновато: скорее всего, с разрезанным и зашитым животом кашлять будет весьма некомфортно.

«А вообще — странно… операция же уже прошла? Ну да, я хорошо помню, как анестезиолог велел считать до десяти… и еще прищепку эту на палец нацепили… но почему-то ни боли, никакого неудобства я не ощущаю. Может, ещё от наркоза не отошла?», — после этого Вероника Семеновна почувствовала — затекло плечо, и совершенно естественным движением перелегла на спину. По-прежнему ничего и нигде не болело, но теперь открывать глаза стало страшно. Да и запах в комнате был совершенно не больничный.

Пахло дымом и почему-то — свежим сеном, ещё какой-то специфический резковатый запах горечи. Такой бывает, когда в банный веник добавляют стебли полыни. И вся эта коллекция ароматов совершенно точно не имела никакого отношения к больнице.

По-прежнему не открывая глаза, и все еще чуть вялая со сна, она протянула руку и, очень легко касаясь неожиданно плоского живота, испуганно подумала: