Рыжая ведьма - Ничтцин Дайлхис

словно невидимый саван, они приписывали ей самой. Они считали ее характер неприятным, если не сказать отталкивающим, вместо того чтобы понять: эта чуждая сила исходит извне и уж точно не имеет ничего общего с желаниями самой Роды.

Примерно тогда же она осознала, что собственнический пыл Присутствия разгорелся с еще большей силой; хуже того, она раз за разом ощущала его близость даже в святая святых – в собственной спальне. И все же до того самого дня, когда мы открылись друг другу в чувствах, она ни разу не видела этого существа – кем бы оно ни было. Но в ту ночь, уже улегшись в постель, она проснулась от отвратительного чувства: в комнате кто-то есть. Проснулась – и увидела два глаза, пристально смотревших на нее сверху вниз. Глаза, пылавшие яростью; глаза, проступавшие сквозь смутное, туманное марево, которое то ли походило, то ли нет на человеческое лицо.

Разумеется, она испугалась. Любой испугался бы в подобных обстоятельствах. Она была настолько напугана, что, как ни старалась позвать на помощь и разбудить домочадцев, не могла издать звука громче стона, едва слышного даже ей самой. Она не могла пошевелить ни единым мускулом – могла лишь неподвижно лежать в агонии страха, дико глядя в сверкающие огненные шары, висевшие меньше чем в ярде от её лица.

Как ни странно, призрак довольствовался тем, что смотрел на неё, словно пытаясь навсегда запечатлеть в её сознании некую мысль. Единственное, что ей удалось уловить: она каким-то образом прогневала это существо, хотя как и почему – Рода понять не могла.

Однако чем чаще мы встречались, чем сильнее наши мысли и сердца заполнялись друг другом, тем яростнее становился нечестивый гость, являвшийся теперь каждую ночь. По мере того как рос его гнев, призраку становилось все легче обретать плотность, и его черты становились отчетливее. После таких визитов Рода чувствовала себя так, словно ее избили дубинкой, которой орудовала чья-то сильная рука.

И всякий раз существо пыталось внушить ей некий совершенно определённый приказ, внедрить свою волю в её сознание, – но всякий раз терпело неудачу. И все же с каждым разом оно становилось все более осязаемым, пока наконец она не разглядела в нем огромного мужчину – длиннорукого, ширококостного, скорее светловолосого, нежели брюнета. Он был облачен в шкуры, в руках держал массивную суковатую дубину, а за узкий кожаный ремешок, обвязанный вокруг пояса, был заткнут большой нож с каменным лезвием.

– Он… он… выглядел таким… свирепым, – вздрогнув, пролепетала она.

Я смотрел вниз, в её прекрасное лицо, орошённое слезами, и мысли мои смешались в странный клубок изумления и страха. Эти дивные голубые глаза смотрели прямо в мои, словно читая невысказанные мной мысли.

– Рэндалл, любимый, – произнесла она серьезно, усилием воли обуздывая чувства. – Я знаю, всё это звучит как сущее безумие. Но, пожалуйста, не думай, будто твоя Рода сошла с ума. Это не так! Я слишком хорошо знаю, какой кошмар меня терзает с тех самых пор, как себя помню.

Устыдившись своего минутного подозрения, я поспешил загладить вину единственным доступным мне способом.

– Если ты сошла с ума, значит, и я сойду вместе с тобой, – твердо заявил я. – Как скоро ты выйдешь за меня? Ты любишь меня, а я люблю тебя. И если так, то к кому еще, как не ко мне, тебе обращаться за сочувствием, пониманием и защитой – по крайней мере, в той мере, в какой это в моих силах? Да и на что вообще годен муж, Рода, если он не способен встать между своей женщиной и всем миром – или даже силами ада, раз уж на то пошло, когда ей нужна помощь? Стоит нам пожениться, и мы сможем быть вместе именно в те часы, когда опасность для тебя сильнее всего. Не знаю, что именно я смогу предпринять и смогу ли вообще, но ручаюсь: чего бы ни добивался этот облаченный в шкуры исполин, но ему придется иметь дело со мной, прежде чем он попробует причинить тебе вред. Я хочу, чтобы ты была моей, а ты нуждаешься во мне, и это возвращает нас к прежнему вопросу – как скоро мы поженимся?

– Рэндалл! Рэндалл! Перестань уговаривать меня, иначе я совсем потеряю голову! Я не могу… не позволяю тебе ввязываться в это…

– Попробуй меня удержи, – бросил я с вызовом; всё моё существо пылало любовью, состраданием и жалостью к ней.

И внезапно меня охватила непоколебимая уверенность: я уже втянут во все это – в точности так же, как и она. Более того, я почувствовал, что был связан с этим всегда, просто до нынешнего мига не осознавал этого факта. В одно-единственное мгновение я понял, что моя судьба и судьба Роды – это одно целое. И какая бы сущность ни грозила ей, она точно так же угрожает и мне, и будет угрожать всегда, пока я каким-то неведомым мне пока способом не положу конец ее нечестивым козням. Я поведал ей о своем внезапном озарении, и когда закончил, увидел, как выражение страха, не покидавшее её глаз, сменилось безмолвным, почти благоговейным восхищением.

– Рэндалл, – ее голос дрожал от той безграничной любви, которую добродетельная женщина носит в своей душе и не может выразить простыми словами, – ты готов бросить вызов этому жуткому существу? Готов рискнуть жизнью, а может, и самой душой… ради меня?

– Рискнуть жизнью, а может, душой ради тебя, Рода? Моя любовь была бы до смешного слабой, если бы я колебался, решаясь на это. Я абсолютно точно сделаю это, если потребуется. Отныне твои беды – мои беды, и точка! А теперь давай прекратим эти пререкания и поговорим серьезно. Я уже звал тебя замуж, а теперь скажу по-другому: мы двое поженимся прямо сейчас, немедленно, сегодня же! Понимаешь? И твое мнение тут вообще не учитывается. Отныне я Хозяин – с большой буквы «Х»! Ну, как тебе такое?

– Ох, я… я сдаюсь, – пролепетала она. – Только тебе все равно придется подождать хотя бы неделю. Мы просто обязаны хоть немного соблюсти приличия и предупредить кое-кого из близких, иначе сплетен и косых взглядов не избежать.

Я был слишком счастлив, чтобы спорить. В конце концов, сегодня или неделей позже – невелика разница. Это чудовище до сих пор не убило ее, хотя времени у него было предостаточно, будь на то его воля. Поэтому я согласился на ее